Poetica

В. И. Карасик

Культурные доминанты в языке

// Карасик В.И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс. - Волгоград: Перемена, 2002. - С.166-205.



Культурные доминанты в языке

Коммуникативная личность как предмет лингвистического изучения представляет собой обобщенный образ носителя культурно-языковых и коммуникативно-деятельностных ценностей, знаний, установок и поведенческих реакций. В структуре языковой личности особое место принадлежит ценностям — наиболее фундаментальным характеристикам культуры, высшим ориентирам поведения. Эти ориентиры возникают, по мнению П.С.Гуревича (1995, с.120), не только на основе знания и информации, но и собственного жизненного опыта человека, они представляют собой личностно окрашенное отношение к миру. Ценности лежат в основе оценки, тех предпочтений, которые человек делает, характеризуя предметы, качества, события. В этом смысле представляется оправданным разделить ценности на внешние и внутренние, имея в виду, разумеется, то обстоятельство, что между внешними, социально-обусловленными, и внутренними, персонально-обусловленными ценностями нет четко очерченной границы. Вероятно, рубежами на условной шкале персонально-социальных ценностей могут считаться границы языкового коллектива, соответствующие, в определенной степени, типам коммуникативных дистанций, по Э.Холлу (Hall, 1969, p.116-125). Таким образом, противопоставляются ценности индивидуальные (персональные, авторские), микрогрупповые (например, в семье, между близкими друзьями), макрогрупповые (социальные, ролевые, статусные и др.), этнические и общечеловеческие. Можно выделить также ценности типа цивилизации (например, ценности современного индустриального общества, ценности средневекового христианства) между этническими и общечеловеческими, но с лингвистической точки зрения наибольший интерес представляют те явления, которые зафиксированы в языке — прежде всего, в его лексике и фразеологии.

Лингвистическая классификация ценностей может быть построена на различных основаниях. Казалось бы, в первую очередь есть смысл говорить о типах оценочных слов (слова, значения которых допускают однозначную общеязыковую интерпретацию в форме модальной рамки “и это хорошо” либо “и это плохо”, слова, коннотации и импликации которых открыты для подобной интерпретации, и, наконец, слова, значения которых могут получить подобную интерпретацию лишь в нестандартных ситуациях). Но в таком случае размывается различие между ценностью и оценкой, нарушается иерархия ценностей (как определить меру ценности в значениях слов “опрятность”, “щедрость”, “геройство”?). С другой стороны, ценным для человека является то, что играет существенную роль в его жизни и поэтому получает многостороннее обозначение в языке. Семантическая плотность той или иной тематической группы слов, детализация наименования, выделение смысловых оттенков являются сигналом лингвистической ценности внеязыкового объекта, будь то предмет, процесс или понятие. В этом случае наступает отождествление ценности и актуальности явления (наименований профессий и болезней явно больше, чем наименований видов помощи и предательства). Вероятно, для получения более адекватной картины представления ценностей в языке (и соответственно, в структуре языковой и коммуникативной личности) целесообразно учитывать наряду с оценочной и номинативной сторонами и собственно аксиологическую сторону проблемы. Обратившись к специальной литературе по аксиологии, обнаруживаем, что ценности в значительной мере определяются идеологией, общественными институтами, верованиями, потребностями. Есть расхождение между естественно-языковым и специальным (научным, религиозным и т.д.) представлением ценностей. Принимая во внимание потребности человека, конфликт между благом для себя и благом для другого (различие между утилитарными и моральными ценностями), а также рациональный и иррациональный характер переживания и понимания ценностей, предлагаем шкалу утилитарных и моральных ценностей, имеющую продолжение в область витальных потребностей человека (субутилитарные ценности), с одной стороны, и в область иррациональных установок, выступающих в качестве аксиом поведения и оценки (суперморальные ценности), с другой стороны.

В качестве попытки комплексного осмысления ценностей в языке можно предложить модель ценностной картины мира. Мы исходим из того, что наряду с языковой картиной мира (в качестве ее аспекта) объективно выделяется ценностная картина мира в языке. Здесь уместно разграничить, по меньшей мере, этнокультурный и социокультурный планы, применительно к различным видам оценочных отношений, например, отношение к старшим и младшим, детям, женщинам и мужчинам, к животным, к собственности, к здоровью и болезням, к смерти, к состязаниям и играм, к труду и подвигу, к чуду и обыденности, к приватности, к жилищу, к земле и небу, к явлениям природы, ко времени и пространству. Такой материал прослеживается в этнографических, социологических, литературоведческих, лингвистических исследованиях (Hsu, 1969; Теребихин, 1993; Топорова, 1994; Гачев, 1995). При изучении ценностной картины мира в языке мы исходим из следующих положений:

1) ценностная картина мира в языке включает общечеловеческую и специфическую части, при этом специфическая часть этой картины сводится к различной номинативной плотности объектов, различной оценочной квалификации объектов, различной комбинаторике ценностей;

2) ценностная картина мира в языке реконструируется в виде взаимосвязанных оценочных суждений, соотносимых с юридическими, религиозными, моральными кодексами, общепринятыми суждениями здравого смысла, типичными фольклорными и известными литературными сюжетами;

3) между оценочными суждениями наблюдаются отношения включения и ассоциативного пересечения, в результате чего можно установить ценностные парадигмы соответствующей культуры (например, из определенного типа отношения к старшим и младшим можно вывести тип отношения к собственности, к состязанию, к приватности и т.д.);

4) в ценностной картине мира существуют наиболее существенные для данной культуры смыслы, ценностные доминанты, совокупность которых и образует определенный тип культуры, поддерживаемый и сохраняемый в языке.

Разработка ценностных доминант в языке представляется важной для лингвистики, поскольку эта исследовательская задача позволяет интегрировать достижения в области культурологического языкознания (от В. фон Гумбольдта до новейших лингвострановедческих работ), прагматической и социальной лингвистики. Прикладная польза от изучения рассматриваемой проблемы для преподавания языка, для практики перевода, для оптимизации межкультурного общения очевидна. Вместе с тем следует заметить, что исследователь культурных доминант сталкивается с опасностью упрощенного, схематического и тенденциозного освещения установленных корреляций, поэтому обоснование методики исследования и принципов интерпретации полученных данных приобретает первостепенную значимость.

Методика изучения культурных доминант в языке представляет собой систему исследовательских процедур, направленных на освещение различных сторон концептов, а именно смыслового потенциала соответствующих концептов в данной культуре. Собственно лингвистическое исследование культурных доминант осуществляется в виде наблюдения и эксперимента (сплошная выборка лексических и фразеологических единиц, а также прецедентных текстов из словарей, сборников пословиц и афоризмов, текстов художественной литературы, газет и т.д., с одной стороны, и интервьюирование носителей языка, разработка анкет, включающих различные оценочные суждения, связанные с определенными предметными областями, с другой стороны). Лингвистическое изучение культурных концептов неизбежно должно быть дополнено данными других дисциплин — культурологии, истории, психологии, этнографии.

“Лексикон русского менталитета” под редакцией Анджея Лазари (RML, 1995) представляет собой попытку дать объяснение философским, социальным, религиозным и политическим идеям, составляющим специфику русского менталитета. Редактор этого издания отмечает в предисловии, что эта работы мыслится как часть энциклопедического словаря “Идеи в России”, в котором должно быть более 600 единиц. По мнению А.Лазари, многие феномены и концепты в России не имеют верных соответствий в других странах и языках, или, что еще хуже, имеют кажущиеся соответствия. Понимая сложность и объем такого труда, А.Лазари характеризует полученный лексикон как предварительный результат, не свободный от противоречий и ошибок.

Для предметного обсуждения достоинств и недостатков рассматриваемой работы приведем текст одной из словарных статей.

Судьба. Fate.

Even though the Russian term sud’ba is customarily rendered into English as ‘fate’, these are two basically different concepts. Sud’ba does not contain within itself chance, coincidence, risk, just as ‘fate’ is not connected with the meaning to ‘judge’, to ‘judge beforehand’. ‘Fate’, even that which is personified and situated beyond the subject, leaves to the subject its own peculiar ‘free will’; it can, for example ‘be either provoked or not, or it can be opposed, whereas sud’ba does not take this kind of ‘will’ into consideration: one must subordinate himself to it, accept it with humility – pokorit’sya. It is here, in the relation to ‘free will’ towards sud’ba / fate – that lies among others, the basic difference in attitudes of Orthodoxy and Catholicism, the Russian attitude and the Western attitude.

Even more, sud’ba is as if pre-established, it embraces the whole of human life, and therefore it can be interpreted as (in a general outline) a fixed way of life. Being understood as a ‘divine providence’ it contains in itself a ‘higher meaning’, it becomes the ‘experience of man’, and consequently leads to the justification and acceptance both of all kinds of misfortunes (including historical calamities) as well as acts (compare a proverbial sympathy of the Russian people for criminals and convicts). On the other hand, the attempt to change one’s fate is looked upon not too favourably. Certainly not without good reason, with such understanding of sud’ba all attempts of opposing it must be associated with an iconoclastic attitude; and generally this is the case. It certainly is not by accident that all historical revolts in Russia together with the October Revolution, on the one hand, activated just such attitude and anti-religious acts, and were carried out under the slogans of holy missions, on the other hand.

So, when it is said in various discourses sud’by Rossii or puti Rossii, the talk is not only of history, but rather, above all, of the ‘destiny – the mission’ of Russia and it is there that the contents of this mystical ‘destiny’ is sought (Faryno, 1995, p.108-109).

Итак, в отличие от английского fate русский концепт ‘судьба’ не включает признаки “случай”, “совпадение”, “риск”, так же как и fate не содержит признаков “судить” и “судить заранее”. Судьба-fate всегда оставляет субъекту право “свободной воли”, человек может бросить вызов и противостоять судьбе-fate, в то время как русский концепт ‘судьба’ не дает человеку права на выбор, ей следует покориться. Именно свободная воля, по мнению Ежи Фарыно, и определяет разницу между православием и католицизмом, между русским и западным отношением к жизни. Судьба включает всю жизнь и может рассматриваться как заданный путь жизни. Судьба понимается как божественное провидение, имеет высшее значение, становится испытанием для человека. Такое отношение к судьбе ведет к оправданию и принятию любых несчастий (в том числе и исторических катастроф) и действий (общеизвестно сочувствие русских людей к преступникам и заключенным). Попытки изменить судьбу не приветствуются. Противостояние судьбе осознается как иконоборчество и осуществляется, если взглянуть на революции в России с этих позиций, как антирелигиозное действие под лозунгами святого предназначения, т.е. как борьба против старой веры за новую веру. Поэтому, когда говорят о судьбах или путях России, то имеют в виду не только историю, а предназначение, особую мистическую миссию России.

Сравним эти размышления с данными лингвистического исследования. Детальный многоаспектный анализ основной языковой репрезентации рассматриваемого концепта русской лингвокультуры был выполнен В.П.Москвиным на весьма репрезентативном материале более 2500 контекстуальных реализаций слова судьба, а также слов, парадигматически (таких, к примеру, как рок, фортуна, парка и проч.) и эпидигматически (судить и др.) связанных с этим полисемантом. На основании проведенного исследования, автор пришел к выводу о том, что слово судьба используется в русском языке в девяти основных значениях: 1) ‘сверхъестественная сила, предопределяющая все события в жизни людей’; 2) ‘сила, определяющая все события в жизни отдельного человека’ (“индивидуальная” судьба); 3) ‘волеизъявление высшей силы’; 4) ‘волеизъявление’; 5) ‘суждено, предопределено свыше’ (как предикатив); 6) ‘то, что назначено испытать в соответствии с приговором высшей силы’, ‘то, что суждено’; 7) ‘жизнь’; 8) ‘будущее’; 9) ‘история’ (Москвин, 1997).

Этому концепту посвящена солидная коллективная монография под редакцией Н.Д.Арутюновой “Понятие судьбы в контексте разных культур”. М.: Наука, 1994. В.Н.Топоров (1994, с.38, 50, 51) отмечает, что русские слова “судьба” и “случай” образуют полярность абсолютного детерминизма (и, следовательно, предсказуемости) и абсолютного индетерминизма (полной произвольности), хотя в далекой ретроспективе эти слова, как и немецкое Los или английское lot, обнаруживают общий элемент отпускания-освобождения. Высказывается тезис о том, что судьба совпадает с роком, Богом, Божьей или мировой волей. Узнать свою судьбу, свое будущее значит преодолеть свое Я, т.е. слиться с судьбой. А.Я.Гуревич (1994, с.155) рассматривает диалектику судьбы у германцев и древних скандинавов и доказывает, что в эддических текстах герой формирует собственную судьбу, он ощущает в себе свою индивидуальную судьбу. Анализируя пословицы и афоризмы, касающиеся судьбы, В.Г.Гак (1994, с.199) выделяет основные характеристики судьбы, которые могут быть представлены в виде оппозиций: 1) судьба и воля, 2) постоянство / изменчивость судьбы, 3) счастливая / несчастливая судьба, 4) справедливая / несправедливая судьба, 5) отношение человека к судьбе: исправимость / неисправимость ее, 6) способы изменения судьбы: активный / пассивный. Отношение к судьбе определяется мудростью человека, а мудрость приходит с жизненным опытом, судьба становится человеку ясной лишь под конец жизни.

Достоинством приведенной выше словарной статьи Е.Фарыно о специфике русского понимания судьбы является выявление отношения к судьбе как к Божественному волеизъявлению. Можно согласиться и с тем, что такое понимание является доминантой в традиционной русской лингвокультуре, т.е. оно определяет многие моменты мировидения и поведения. Вместе с тем представляется тенденциозным тезис автора о сочувствии русских людей преступникам (отрицательное отношение к власти, угнетателям, представителям закона, действительно, весьма распространено и объясняется исторически длительностью крепостного права, но отсюда не вытекает самоотождествление с криминалитетом). Исторические катастрофы вовсе не оправдываются, фраза “Кто виноват?” является прецедентной для отечественной истории, другое дело, что мысль о доле личной ответственности за случившееся со всей страной не является доминирующей в массах. Впрочем, как известно, такая мысль не типична для массового сознания ни в каком сообществе. Тенденциозность видна и в том, что в российском самосознании якобы непременно есть мистическое понимание пути России, такое представление вряд ли можно считать массовым или типичным, оно отражает позицию определенной группы людей. По-видимому, рассматриваемая словарная статья – это пример индивидуально-авторской полемической публицистики. Поставленные вопросы, однако, могут быть взяты в качестве ориентиров для социолингвистического исследования. В лингвокультурологии, впрочем, доля субъективных наблюдений и выводов достаточно велика. Рассматриваемый лексикон, заметим, не претендует на роль универсального толкового словаря, произвольность отбора концептов и свобода их толкований означают лишь то, что другие исследователи могут сделать словарь концептов на иных методологических основаниях. И такой словарь – фундаментальный труд Ю.С.Степанова (1997) – вышел в свет.

Этот словарь представляет собой систематизацию ценностей культуры, проявляющихся в словах и вещах, отражающих историю народа и размышления его наиболее талантливых представителей, с учетом данных различных областей знания. Понимая концепт как сгусток культуры в сознании человека, Ю.С.Степанов выделяет три компонента концепта: 1) основной признак, актуальный для всех носителей данной культуры, 2) дополнительный, “пассивный” признак (их может быть несколько), важный для отдельных социальных групп, 3) внутреннюю форму, обычно вовсе не осознаваемую, запечатленную во внешней, словесной форме (Степанов, 1997, с.42-45). В качестве примера приводятся дни 23 февраля и 8 марта, которые для всех жителей России означают “праздник мужчин” и “праздник женщин” (это основной признак), однако по своему происхождению эти даты отмечаются как “День Советской армии” и “Международный женский день” (дополнительный признак), наконец, исторически эти даты соотносятся с победой Красной армии над войсками Германии под Псковом в 1918 году и решением женского секретариата Коминтерна (этимологический признак). В книге последовательно раскрывается этимология всех рассматриваемых концептов, приводятся исторические сведения, дается развернутый и подчеркнуто субъективно-авторский комментарий к этим сведениям.

Выявление концептов, составляющих константы той или иной культуры, это, по сути дела, исследование бесконечности. Можно спорить по поводу того, относится ли тот или иной концепт к константам культуры – культура развивается, концепты подвижны и принимают различные оболочки, отдельность концепта может быть иллюзорной. Думается, что Ю.С.Степанов прав в том, что концепты, во-первых, реальны, и, во-вторых, по-разному реальны для различных людей в различные эпохи и в своих различных модусах или ипостасях. Отсюда вытекает тезис о правомерности различных подходов к исследованию концептов. Имеют ценность и наблюдения, и интроспективные определения, и гипотетические модели, и социологические и социолингвистические эксперименты, и анализ значений слов, фразеологизмов, паремий, художественных и деловых текстов. Поэтому в качестве главного метода изучения концептов, на мой взгляд, выступает интерпретативный анализ – основной метод герменевтики. Сфера концептов – это сфера понимания. Приведем в качестве иллюстрации характеристики некоторых концептов в различных лингвокультурах.

С точки зрения специфики немецкой картины мира, заслуживают внимания те культурные концепты, которые традиционно связываются с образом немца в глазах других народов. Необходимо оговориться, что этот образ может не совпадать с собственным мнением немцев о себе как о народе, этот образ является абстракцией, более точную картину мы можем получить, обратившись к так называемым “модальным (или модельным) личностям”, например, “немецкий офицер”, “немецкий бюргер”, “немецкая домохозяйка”, “немецкий учитель”, “немецкий философ” и т.д.

К типичным характеристикам немецкого менталитета относятся любовь к порядку и чистоте. С точки зрения других народов, эта любовь носит несколько преувеличенный характер. Известно утверждение “Ordnung muss sein”. Порядок мыслится как точность, пунктуальность, аккуратность, умение считать (в немецком языке противопоставляются глаголы rechnen — zahlen), уважение к приказу, иерархичность, основательность и доскональность, целеустремленность (точнее — осознание цели: zielbewusst), рационализм. В стремлении аккуратно разложить все по полочкам немцы готовы исправлять дефекты окружающего мира. В известной мере стереотипы немецкого менталитета объясняются особенностями протестантской этики, когда каждый человек индивидуально отвечает за свои поступки перед Богом. Этим, по-видимому, объясняется высокое трудолюбие немцев, умение мобилизовать все ресурсы для достижения поставленной цели. Англичане говорят о немцах: “They work like hell” — “Они работают, как черти”.

Заслуживает внимания сентенция, приписываемая И.Г.Эренбургу: “В Германии вы должны вести себя, как все, но думать имеете право все, что угодно; во Франции можно вести себя, как угодно, но думать нужно, как все”. Единообразие поведения связано с необходимостью поддержания порядка. Вместе с тем интеллектуальная свобода в Германии, традиционное уважение немцев к теориям явились одним из оснований немецкой философии. Отмечу в этой связи, что типичным негативным персонажем в современном американском массовом сознании является безумный профессор, который хочет уничтожить весь мир и живущих в нем нормальных людей, а антонимом слова democratic выступает слово intellectual. Германия — одна из немногих стран, где интеллектуальная деятельность традиционно является престижной.

Чистота направлена на борьбу с грязью. В немецком языке существует глагол putzen — “чистить, убирать (комнату)”, в этом слове есть смысл, который по-русски в ряде случаев передается глаголом “начищать”, т.е. очищая, доводить до высокой степени чистоты. В этом смысле русский глагол “убирать” (грязь) означает меньшую степень чистоты в результате уборки, а английское выражение to tidy up the room имеет смысл “убрать, аккуратно разложив все на свои места”. Немецкая уборщица — Putzfrau — буквально полирует комнату. Очень трудно представить себе в немецком языке речение “От грязи еще никто не умер”, в русском языке эта фраза воспринимается как стремление свести к шутке замечание относительно физической нечистоплотности; немцы же вряд ли оценят юмор этой фразы. Для русского сознания несопоставимо важнее чистота души.

Всем известно очень серьезное отношение немцев к точности в оценке явлений, эта точность является частью глобального концепта “порядок” и выражается в пунктуальности, строгом соблюдении норм закона, неприязни к опозданиям, а также в любви к счету. Немцы любят считать все вокруг, вести бухгалтерский учет своих доходов и расходов, рационально считать плюсы и минусы в тех ситуациях, где представители других народов действуют только интуитивно. Немецкая точность является ценностной доминантой в рекламных текстах. Например, в рекламе аудио- и видеоаппаратуры говорится: German precision in sound and vision. В современных российских городах появляются “Немецкие химчистки”, где стоимость услуг достаточно высока и – это имплицируется названием – качество выполнения заказа является безукоризненным.

Очень интересные наблюдения о немецкой языковой картине мира в плане правил и норм поведения содержатся в работах А.Вежбицкой (1999). Она отмечает, что хотя “в послевоенную эпоху заметно реже стали употребляться слова типа Gehorsam — “повиновение” и выражения вроде Befehl ist Befehl — “приказ есть приказ”, ... такие традиционные для немцев ценности, как социальная дисциплина и Ordnung — “порядок”, основанный на законной власти, отнюдь не устарели” (Вежбицкая, 1999, с.688). Это выражается, в частности, в особой роли, которую играют в немецкой культуре запреты, например, Zutritt verboten!, Betteln und hausieren verboten! — “Проход запрещен!”, “Попрошайничать и торговать в разнос запрещено!”. В англоязычной культуре формуле “X verboten!” соответствует формула “No X-ing”, например, No smoking — “Не курить”. Английское prohibited — “запрещено” — используется только в тех случаях, когда запрещаемое действие представляет опасность для жизни людей (например, запрет курения вблизи нефтяных резервуаров). То, что в английском языке относится к понятию “правила”, в немецком интерпретируется как “запреты”. В немецкой картине мира принято жестко регламентировать поведение людей. Англичане же выбирают более мягкое и косвенное воздействие. Например, в кафе можно увидеть надпись “Thank you for not smoking” — “Благодарим вас за то, что вы не курите”, а не No smoking. Сравним надпись на стене университетской библиотеки: Bitte leise sprechen! — “Пожалуйста, говорите тихо” (Обратим внимание на восклицательные знаки в немецких объявлениях — если это и просьба, то очень настоятельная, а по сути дела — это приказ). В английских библиотеках пишут в таких местах “Quiet work area” — “Место спокойной работы”, т.е. “Здесь не шумят”. Сравним распространенные надписи на русском языке: “Не курить”, “Не сорить”, “По газонам не ходить” и, конечно, в вагонах “Не высовываться”. Степень категоричности, как видим, является величиной градуальной. Здесь, впрочем, мы разделяем точку зрения не А.Вежбицкой, а Р.Водак, которая пишет об институциональном дискурсе как о голосе государства, говорящего с людьми (Водак, 1997, с.23). Где здесь мера этнокультурной и социокультурной специфики? На наш взгляд, этнокультурная специфика в отношении запретов состоит в том, что одни народы не терпят чрезмерного и прямого вмешательства государства или общества в их личную жизнь, а другие считают это допустимым и правильным.

А.Вежбицкая делает следующие выводы относительно запретов в немецкой культуре: 1) немцы одобряют такую ситуацию, когда кто-либо прямо говорит людям, что они должны и не должны делать, 2) это свидетельствует о “широком распространении идеи личной власти как источника ограничения и принуждения”, 3) знаки запретов фокусируют внимание прежде всего на негативной стороне вещей (Вежбицкая, 1999, с.695-696).

Очень важным является комментарий А.Вежбицкой относительно роли концепта Angst — 'Страх' в немецкой культуре. Этот концепт очень приблизительно соответствует словам со значением “страх” в других языках, поскольку в концепте 'Angst' содержится нечто от состояния депрессии, тревоги, неприкрытости, незащищенности, неуверенности. Как это ни парадоксально, но понятие Angst антонимически связано с понятием Ordnung, поскольку Ordnung — “порядок” подразумевает Sicherheit — “безопасность, приобретаемая в уверенности” и Geborgenheit — “укрытость, т.е. нахождение в месте, где можно себя чувствовать в безопасности и защищенным” (Вежбицкая, 1999, с.601-602).

Одной из наиболее сложных областей описания лингвокультурной специфики того или иного народа является сфера эмоций. Многие характеристики онтологии и языковой репрезентации эмоций раскрыты в исследованиях В.И.Шаховского (Шаховский, 1987, 1998). Специфике эмоциональных концептов в немецкой лингвокультуре посвящена монография Н.А.Красавского (2001). Автор рассматривает базисные эмоции “Angst” — “страх”, “Freude” — “радость”, “Trauer” — “печаль”, “Zorn” — “гнев”, определяет словарные номинанты этих эмоций и анализирует их историческое развития, выявляет парадигматические и синтагматические отношения между языковыми единицами, выражающими соответствующие концепты, характеризует концептуализацию эмоций в мифологической, мифолого-религиозной и современной наивной и научной картинах мира. Эмоциональный концепт понимается в рассматриваемом исследовании как “этнически, культурно обусловленное, сложное структурно-смысловое, как правило, лексически и/или фразеологически вербализованное образование, базирующееся на понятийной основе, включающее в себя помимо понятия, образ, оценку и культурную ценность, и функционально замещающее человеку в процессе рефлексии и коммуникации однопорядковые предметы (в широком смысле слова), вызывающие пристрастное отношение к ним человека” (Красавский, 2001, с.60). Автор доказывает, что в толковые словари следует внести ряд важнейших содержательных признаков, фиксируемых в психологических дефинициях. К числу таких признаков (параметров) можно отнести “род”, “видовые характеристики” (“интенсивность, причина, последствия, условия появления эмоции”, “объект эмоции”, “длительность, осознанность, контролируемость или неконтролируемость, положительная/отрицательная знаковая направленность эмоций”). Автор отмечает, что максимально распредмеченным в филологических определениях является базисный эмоциональный концепт Angst — “страх”. Менее полны знания наивного человека природы таких концептов, как Zorn — “гнев”, Trauer — “печаль”. Их когнитивные структуры представлены более усеченным набором семантических признаков. Более детальное лексикографическое описание концепта Angst — “страх”, по мнению Н.А.Красавского, объясняется его глубокой рефлексией языковым сознанием. В книге отмечено, что “русская печаль и её концептуальные “дериваты” (тоска, грусть и др.) имеют не только несколько более высокую частотность употребления в художественном дискурсе по сравнению с составляющими микропарадигмы Trauer, но и обладает более богатыми ассоциациями, отличающимися образностью и ярко выраженной оценочностью. Используемые в своих метафорических значениях элементы микропарадигмы “печаль” активны, зримы, чем соответствующие элементы немецкой парадигмы Trauer. Примечательно, что для носителей русского языка и русской культуры часто не ясны каузаторы печали. Русское языковое сознание мыслит этот концепт преимущественно антропоморфно, антропоцентрично. Русские концепты группы печали (грусть, тоска) по сравнению с их немецкими эквивалентами мыслятся русским языковым сознанием многочисленными образами; они располагают в нем значительно более широкой ассоциативной направленностью. Концепт русской печали обладает ярко выраженной этноспецификой. Он квалифицируется как национально маркированный, о чем, помимо прочего, свидетельствуют номинанты-дублеты эмоций (грусть-тоска, тоска-печаль, тоска-кручина). Последние относятся к безэквивалентной лексике. Они могут быть транслируемы в другой язык, в другую культуру описательными средствами (Красавский, 2001, с.211-212). Весьма интересен вывод автора о том, что на раннем этапе развития цивилизации вызывающие эмоциональные реакции у древнего человека реальные события, предметы лингвистически никак не дифференцировались. Сама эмоция и событие, ее спровоцировавшее (т.е. причина), часто именовались одним и тем же словом. Можно предположить, пишет автор, что архаичный человек относился к переживаемым им эмоциональным реакциям, примитивным эмоциям как к реальным объектам мира.

'Тоска', один из наиболее характерных концептов русской культуры, по мнению А.Вежбицкой, анализируется в исследовании Е.В.Димитровой (2001), которая выделяет в этом концепте следующие смыслы: томление, грусть, печаль, скуку, уныние, хандру, тревогу, тоску по Родине, сожаление об утраченном, стремление к чему-либо, пока не происходящему, тоску по близким, любимым людям. Французский эквивалент этого концепта — angoisse – принципиально отличается от русской тоски: можно делать вид, что испытываешь это чувство, другими являются и поведенческие реакции: испытывая angoisse, француз может дрожать, чувствовать озноб, потеть (во французском это чувство сопряжено с неприятными физическими ощущениями и страхом) (Димитрова, 2001, с.12-13). Интересно отметить общий компонент в словах anguish (англ.) – “мучение, мука, страдание”, angoisse (фр.) – “тоска, ужас, тревога”, Angst (нем.) – “страх”: идея удушья, сдавливания, латинское angere — 1) сжимать, сдавливать, душить, теснить, щемить, 2) стеснять, беспокоить, тревожить, мучить, удручать (ЛРС). Действительно, в своем развитии концепты проходят путь от проявления к содержанию (холод – стыд, оцепенение – страх, огонь — гнев и ярость и т.д.).

Концепт 'любовь' не мог остаться вне поля зрения исследователей. Рассматривая семантизацию любви в русской и испанской лексикографии, С.Г.Воркачев (1995) устанавливает признаки данного концепта (ценность, желание, эмоциональная оценка, немотивированность выбора объекта, индивидуализированность объекта, гармония, каритативность (чувство самоотверженной привязанности), половое влечение, гармония) и отмечает, что в испанских словарях не фигурирует признак немотивированности выбора объекта, а в русских – признак благожелания (Воркачев, 1995, с.130–131). Л.Е.Вильмс (1997) выделяет признаки данного концепта, зафиксированные в словарях русского и немецкого языков (глубина, сила, интимность, избирательность, теплота, уважение, страсть, самоотверженность, страдание, преданность, устремленность, непредсказуемость). Интересны выводы о том, что, по данным анализа лексики и фразеологии, в немецком культурном социуме негативно оцениваются безрассудочность, открытая демонстрация чувства и отрицается мистический характер любви, в русском же – осуждаются легкомыслие, безответственность и нескромность (особенно жесткие требования предъявляются женщине) (Вильмс, 1997, с.20-21). При исследовании этого же концепта Е.Е.Каштанова (1997) выделяет пять основных семантических параллелей, характеризующих основные мировоззренческие направления в осмыслении любви в русской философии – Бог, семья, свобода, страсть, смерть. В работе выделяются константные признаки любовного переживания (на основе анализа словарных дефиниций): ценность объекта чувств, интерес к объекту чувства, характеризация чувства, обоюдность чувства, односторонность чувства, предпочтение объекта чувства, половое влечение, формы проявления чувства, моральные чувства, интимность чувства, удовлетворение, общность, основание выбора объекта чувства (Каштанова, 1997, с.12). Отмечается, что речевое воплощение концепта 'любовь' в текстах массовой культуры (песнях) реализуется весьма часто как нарушение табу (эстетизация физиологической стороны взаимоотношений полов), и это ведет к вульгаризации любовного чувства. Обратим внимание на то, что в различных лингвокультурах выдвигаются на первый план такие характеристики любви, как восхищение и жалость (Кирнозе, 2001), т.е. страсть и сочувствие. Этот концепт, как и ряд других концептов (например, выражаемых словами знать и ведать), является внутренне парным, подразумевающим противопоставление сильной страсти (любовь как жгучее, "лютое" чувство, эрос) и доброго, сердечного отношения, глубокой привязанности (в русском языке это выражено как "быть милым").

Концепт 'честь' составляет одно из важнейших ментальных образований в оценочной картине мира. Этимологический словарь М.Фасмера устанавливает корреляцию русского слова “честь” и древнеиндийского cetati – “соблюдает, мыслит, понимает, думает”. Рассматривая этот концепт в древнегреческом, Э.Бенвенист (1995) определяет geras как “честь, почетный дар, почести”, это блага в натуральном виде, собранные воинами при разграблении города, сложенная воедино общая добыча, и далее – ее часть, принадлежащая вождю. Ситуативная конкретизация этого слова приводит к уточненному пониманию данного концепта: экстраординарные преимущества, закрепленные по праву за царем – материальные блага, предоставляемые народом, почетное место, лучший кусок мяса и чаша вина (там же, с.271). Честь – это царские привилегии: право вести войну, где захочется, право брать столько скота, сколько захочется, главное место на общественных пирах, первое блюдо от каждой перемены блюд, двойная по отношению к другим пирующим порция, право выбора животных для жертвоприношений, право сидеть на почетном месте во время игр. Речь идет, как можно видеть, о выделяющих царя благах — натуральных и символических. По сути дела, такое выделение сохранилось и до наших дней: например, оплачиваемый проезд в вагоне категории “СВ” в командировках разрешен только современным отечественным чиновникам высокого ранга, остальным положено ездить в купейных вагонах. Председатель государственной аттестационной комиссии имеет дополнительное право голоса на государственных выпускных экзаменах в случае возникновения конфликтной ситуации при выставлении студенту оценки за ответ. В современном сознании такое выделение зафиксировано более дифференцированно как противопоставление прерогативы и привилегии. Прерогатива – это дополнительное право, а привилегия – освобождение от обязанностей, выполняемых всеми остальными. Например, женщины по этикету имеют привилегию не снимать головной убор в помещении. Лица, отмеченные высшими наградами страны, освобождаются при проезде от оплаты в общественном транспорте. Нетрудно заметить, что привилегии основаны на дефиците определенных благ: если бы еды было вдоволь на всех, двойная порция не рассматривалась бы как награда.

Сравнивая языковые способы выражения концепта 'честь' в американской и русской лингвокультурах, Г.Г.Слышкин (1996, с.57) отмечает, что в американских толковых словарях “честь” трактуется большей частью как высокая репутация, т.е. высокое уважение со стороны окружающих, в русских толковых словарях этот концепт раскрывается в единстве внутреннего качества и отношения окружающих. Американское honor ассоциируется с титулами, наградами, привилегиями и т.д. В историческом плане американское понимание чести, по мнению автора, есть развитие западноевропейского концепта рыцарской чести, изначально связанного с соревновательностью и утверждением в обществе, в то время как “древнерусская семья воспитывала своих членов по веками выработанному шаблону, в основе которого лежали религиозные предписания. Понятие чести не фигурирует среди христианских добродетелей, а соревновательность чужда идеалу ортодоксального христианства, культивировавшего терпение и послушание”. Поэтому понятие чести соотносится в русской культуре с внутренними качествами человека (там же, с.59). Что же касается понимания женской чести как добрачной девственности, то такое понимание данного концепта, по справедливому замечанию Г.Г.Слышкина, объясняется экономической зависимостью женщин в прошлом. С.В.Вишаренко анализирует принципы структурирования концепта honour на материале ранненовоанглийского периода и выделяет в когнитивном пространстве этого концепта, воплощенного в значениях 80 существительных (из них ядерные — honour, dignity, chastity, valour, reverence, glory, praise, worship, boast, fame, renown, reputation), следующие признаки: 1) благородство характера, 2) чистота духа, 3) целомудрие, 4) неустрашимость, 5) физическая сила и мужество, 6) блеск, великолепие, 7) амбициозность, тщеславие, 8) сакральное величие и благость, 9) почитание, поклонение, 10) уважение, одобрение, 11) общественная известность, 12) высокое положение в социальной иерархии (Вишаренко, 1999, с.22). Интересно отметить, что концепт “честь” специфически проявляется как апелляция к моральному стандарту поведения в английской лингвокультуре применительно к жанру договора. Известно, что английские бизнесмены весьма часто заключают устную договоренность, и на этом основании совершаются сделки на большую стоимость. В том случае, если партнер повел себя не должным образом, произносится фраза: “You have dishonoured your agreement”. В русском деловом общении апелляция к чести в такой ситуации представляется маловероятной, особенно применительно к современному состоянию отечественного предпринимательства.

Заслуживает внимания диссертационное исследование, посвященное концепту 'риск' в английской лингвокультуре (Ефимова, 2000). Интерпретируя риск как вид деятельности в ситуации неопределенности и необходимости выбора, результат которого не полностью предсказуем, автор выделяет наиболее общие метафоры риска – война, азартная игра, охота, борьба со стихией, часто морской, выход из убежища навстречу опасности (Ефимова, 2000, с.11). Фрейм ситуации риска включает ситуацию, участник которой стремится к успеху, но допускает вероятность поражения, испытывая при этом эмоции отчаяния и надежды, делает выбор, понимая, что мог отказаться от риска, и приходит к поражению или победе. Каждая из этих характеристик рассматривается как субфрейм, который иллюстрируется определенными идиомами, например: принятие ситуации риска — to step in the breach, to stick one’s neck out, to swim against the stream, to beard the lion in its den, to walk a tightrope и др.

Концепт 'успех' весьма значим для любой культуры, поскольку целесообразное действие предполагает оценку его выполнения. Содержанием этого концепта является положительно оцениваемая реализация усилий по достижению цели. Можно построить следующую модель фрейма, представляющего ситуацию успеха: "(я знаю, что) 1) Х хотел, чтобы было положение дел А, 2) он действовал, чтобы было А, 3) были препятствия Р, которые Х должен был преодолеть, 4) могло быть так, чтобы не было А, 5) Х преодолел препятствия Р, и А существует, 6) (и поэтому я думаю, что) Х заслуживает положительной оценки за действия по достижению А". Ассоциативный круг концепта 'успех' включает следующие смыслы: 1) положение дел А достижимо; 2) Х рад тому, что существует А, 3) при оценке действий Х учитываются средства, используемые Х для достижения цели (положения дел А), 4) степень успеха зависит от величины препятствий Р, 5) успех связан не только с усилиями Х, но и с везением, 6) успех уточняется в концептуальном пространстве "цель, средство, препятствие, амбиция, победа, поражение, неудача, достижение, признание, карьера, награда, состязание, борьба", 7) существуют символические знаки успеха. Словарные дефиниции соответствуют приведенной модели: success is the achieving of desired results (CIDE). Success is 1.1. the achievement of something that you have been trying to do; 1.2. the achievement of a high position in a particular field, for example in business or politics; 2. A success is someone or something that achieves a high position, makes a lot of money, or is popular (COBUILD). Success – 1) the accomplishment of an aim; a favourable outcome (their efforts met with success); 2) the attainment of wealth, fame, or position (spoilt by success); 3) a thing or person that turns out well; 4) archaic a usu. specified outcome of an undertaking (ill success) (COD). Успех – 1) положительный результат, удачное завершение чего-либо || благоприятный исход, победа в каком–либо сражении, поединке и т.п.; 2) мн. хорошие результаты в учебных занятиях, достижения в освоении, изучении чего–либо; 3) общественное признание, одобрение чего–либо, чьих–либо достижений || признание окружающими чьих–либо достоинств; интерес, влечения со стороны лиц другого пола (БТС). В английском тезаурусе выделяются следующие смысловые уточнители успеха: success – 1. [the fact of succeeding] – syn. achieving, gaining, prospering, attaining, accomplishing, progressing, advancing, triumphing, making a fortune, finishing, completion, consummation, doing, culmination, conclusion, termination, resolution, end, attainment, realization, maturation, breakthrough, victory, triumph, accomplishment, benefiting, having good luck; being out in front, making a noise in the world, making a ten strike; ant. failure, disappointment, failing. 2. [the fact of being succeeded to a high degree] – syn. fortune, good luck, achievement, gain, benefit, prosperity, victory, advance, attainment, progress, profit, prosperous issue, bed of roses, favorable outcome; – ant. defeat, loss, disaster. 3. [a successful person or thing] – syn. celebrity, famous person, leader, authority, master, expert, man of fortune; somebody, star, gallery hit, bell–ringer, VIP. – ant. failure, loser, nonentity (WNWThes). В русском синонимическом словаре качество "успешный" сопоставляется с близкими по значению единицами "удачный", "счастливый", "благополучный"; общим значением является положительный результат, слова "успешный" и "счастливый" являются интенсификаторами данного смысла, "благополучный" указывает на благоприятное, без каких–либо осложнений завершение какого-либо дела, предприятия (БССРЯ), выделяются ассоциативные направления конкретизации этого концепта: 1) достижение, завоевание, победа, триумф, торжество; свершение; 2) лавры, (о шумном успехе) фурор; 3) удача (СсинРЯ).

Этимология имени концепта (успех, success) означает "движение, быстрое следование. В китайском языке концепт 'успех' (cheng gong) передается с помощью иероглифов, состоящих из идеограмм со значениями "закончить" + "работа" + "усилия".

Пословицы выделяют следующие направления концептуализации ценностного основания успеха: 1) усилия по достижению успеха заслуживают похвалы (Nothing seek, nothing find; There is always room at the top); 2) нельзя сдаваться, сталкиваясь с трудностями (Глаза боятся, а руки делают; If at first you don't succeed, try, try, try again; Forsaken by the wind, you must use your oars); 3) есть положительный смысл и в поражении – это урок для будущей победы (Adversity is a touchstone of virtue); 4) успешный результат перевешивает сомнительные средства, которые используются для достижения цели (Победителей не судят; Цель оправдывает средства; The end justifies the means); 5) стремление к успеху должно основываться на адекватной самооценке (Hasty climbers have sudden falls; Step by step the ladder is ascended; Дорогу осилит идущий); 6) стремление к достижению собственного успеха не должно приводить к игнорированию интересов других людей (Всякая козявка лезет в букашки). В афористике, как обычно, мы сталкиваемся с парадоксальным переосмыслением общепринятых оценок: "Победы – истины подлецов".

Принципиально различается оценка человека, которого преследуют неудачи, в русской и английской лингвокультурах. Неудача по-русски связана с обреченностью, невезеньем, наиболее часто приводятся примеры "неудачник в жизни, по жизни, в любви, бедный, вечный, во всем" (РАС). Таких людей можно пожалеть. В английском loser осмысливается как проигравший в состязании, для англичан очень важно уметь достойно проигрывать: A good loser is a person who behaves well and does not show their disappointment when they are defeated; a bad loser is a person who complains when they are defeated (CIDE). Характерны примеры: a born loser, a romantic loser. Человек, потерпевший неудачу, не должен показывать свое разочарование и, тем более, не должен жаловаться. Критически оценивается неумение субъекта перебороть неудачу (неудачник от рожденья), романтичность как причина неудач.

Можно установить следующую специфику понимания концепта 'успех' в английской и русской лингвокультурах: 1) для русской лингвокультуры характерен акцент на везении и учете средств, используемых для достижения цели (моральный аспект), для английской – акцент на успехе как таковом, символизация успеха, акцент на усилиях индивида; 2) в английской лингвокультуре успех ассоциируется с карьерой, богатством и славой, в русской – с победой в бою, достижениями в познаниях и завоеванием симпатий; 3) к людям, которые не добились успеха, по-русски относятся с жалостью, по-английски – с элементом презрения. Отсюда следует, что в английской культуре успех напрямую связывается с усилиями личности, в русской – с везением и способностями человека.

Концептуализация критической оценки усилий человека может развиваться, по меньшей мере, в двух направлениях: 1) некто не прикладывает усилий для достижения цели ('лень'), 2) некто неправильно прикладывает усилия для достижения цели либо выбрал неверную цель ('суета' и 'тщета'). В русской и английской лингвокультурах своеобразно осмыслены концепты 'суета' и 'тщета'. Содержанием этих концептов является отрицательно оцениваемая бессмысленная активность, это действия, которые заведомо лишены достижимого результата. Образная составляющая концепта 'суета' – человек, который частыми движениями пытается переставлять предметы, переместиться, оставаясь в том же положении (белка в колесе), нервничает, выглядит иногда смешно и нелепо. Внешняя характеристика суеты применительно к мотивации действия может, впрочем, принимать и положительную оценку: хозяйка суетится на кухне, готовясь к приходу гостей, т.е. делает все торопливо, хочет успеть сделать как можно больше. Образ тщеты более абстрактен, здесь возникают картины бессмысленных усилий (ситом черпать воду), тщетной борьбы с обстоятельствами, с природными катаклизмами (тщетные попытки спастись во время землетрясения).

Понятийная составляющая этих концептов – это их обозначения и выражения. Тщета – (книжн.) отсутствие смысла, ценности в чем-л., бесполезность, суетность, тщетность (БТС); тщетный – бесполезный, бесплодный, напрасный (БТС). Суета – 1) (книжн) все тщетное, пустое, не имеющее истинной ценности (Перед лицом смерти все прах и суета); 2) торопливое, беспорядочное движение, беготня, хлопоты (Праздничная суета; дорожная, предотъездная суета; повседневная суета) (БТС).

Суета – торопливое, беспорядочное движение – в синонимических словарях уточняется в ряду слов: хлопоты, беганье, суматоха, сутолока; сумятица, суетня, беготня, хлопотня; из-за пустяков: мышиная возня; суетиться, суматошиться; суетливый, суетный, суматошный, суматошливый. Различия между синонимами наблюдаются по трем признакам: 1) степень интенсивности (суматоха и особенно сумятица имеют усилительный характер, указывая на большее движение, большую беспорядочность и суетливость хлопот, 2) бестолковость действий (суматошиться, суматошный, суматошливый), 3) ясность внутренней формы (беготня, мышиная возня) (БССРЯ). Идея тщеты усилия, не приводящие к достижению поставленной цели или не приносящие результатов, – уточняется в синонимах: напрасный, тщетный, безрезультатный, безуспешный, бесплодный, бесполезный; напрасно, тщетно, безуспешно, безрезультатно, бесплодно, бесполезно, бессмысленно, понапрасну (разг.), зря, даром (разг.), задаром (прост.), попусту (разг.), по–пустому (прост.), впустую (разгю), вхолостую (прост.). О.Ю.Богуславская выделяет следующие отличительные признаки, релевантные для данных слов: 1) наличие цели (для прилагательных бесплодный и бесполезный цель необязательна; 2) характер описываемого явления (действие, состояние или предмет), 3) момент возникновения неудачи (бесполезный – ближе к концу, тщетный – к началу действия), 4) характер цели (безрезультатный – конкретная цель), 5) наличие либо отсутствие причинно–следственной связи между целью и действием (напрасный – отсутствие такой связи), 6) ретроспективность / проспективность (напрасный, тщетный, бесплодный и бесполезный – отношение к будущему), 7) возможность оценочной интерпретации усилия субъекта (она есть для синонимов напрасный, бесплодный и бесполезный) (НОСС1). Тщетность относится к обозначению настойчивых усилий.

В словаре В.И.Даля отмечается, что суета противоположна вечному благу, жизни духовной: суетный, напрасный, тщетный, пустой, безумный, глумный, глупый, вздорный || мирской, светский, земной, плотской, вещественный, временный, относящийся до жизни земной и до страстей человека; суета, тщета, пустота или ничтожность, бесполезность помыслов, стремлений и дел людских; тот, кто суетится, мечется, торопится – егоза, юла, непоседа; пустой хлопотун или беспокойный, опрометчивый торопыга (Даль). Тщетный определяется в этом словаре как тунный, напрасный, дармовой, бесполезный; пустой, безуспешный; суетный. Тщетное старание – неудачное; – труд, бесполезный; – надежда, обману(тая)вшая; – просьба, безуспешная; – умствование, суетное и самонадеянное (Даль). Эти концепты вербализованы в русских морфемах суе- и тще-, например: суесловие – пустословие, вздорные, пустые речи, слова на ветер, без пользы и толку; беседа безнравственная; тщеславный – кто жадно ищет славы мирской или суетной, стремится к почету, похвалам, требует признания мнимых достоинств своих, делает добро не ради добра, а ради похвалы, почету, и внешних знаков почестей (Даль).

Обратимся к дефинициям английских толковых и синонимических словарей: vanity – 1) conceit and desire for admiration of one's personal attainments or attractions; 2) a) futility or unsubstantiality (the vanity of human achievement); b) an unreal thing; 3) ostentatious display (COD); vain – 1) excessively proud or conceited, esp. about one's own attributes; 2) empty, trivial, unsubstantial (vain boasts; vain triumphs); 3) useless; followed by no good result (in the vain hope of dissuading them); in vain – without result or success (it was in vain that we protested); take a person's name in vain – use it lightly or profanely [Middle English via Old French from Latin vanus ‘empty, without substance’] (COD). Vain – 1) full of self-admiration; thinking too highly of one's appearance, abilities, etc; conceited; 2) without result, unsuccessful; 3) (old use or lit.) without meaning or value (LDELC). Vainglory (lit or old use) great and unreasonable pride in one's abilities; great vanity (LDELC). Futile – 1) useless, ineffectual, vain; 2) frivolous, trifling [Latin futilis ‘leaky, futile’, related to fundere ‘pour’] (COD). Идея тщеты – бессмысленных усилий – в английском языковом сознании сопряжена, как можно видеть, с тщеславием, самолюбованием, выставлением напоказ своих усилий и качеств. В синонимическом словаре эта идея уточняется в ряду единиц, объединенных значением "бесплодность результата" (barren of result): futile, vain, fruitless, bootless, abortive (WNDS). В качестве дифференциальных признаков выделяются семы "полная неудача" и "неразумность предприятия" (futile), "длительные усилия" и "большое разочарование" (fruitless), "стремление достичь облегчения" (bootless), "неудача на начальном этапе" (abortive).

Bustle – n. excited activity; a fuss; v. 1) intr. (often foll. by about) a) work etc. showily, energetically, and officiously; b) scurry (bustled about the kitchen banging saucepans); 2) tr. make (a person) hurry or work hard (bustled him into his overcoat); 3) intr. (as bustling adj.) colloq. full of activity; [perhaps from buskle frequentative of busk ‘prepare’, from Old Nors] (COD). Fuss – n. 1) excited commotion, bustle, ostentatious or nervous activity; 2) a) excessive concern about a trivial thing; b) abundance of petty detail; 3) a sustained protest or dispute; 4) a person who fusses; v. 1) intr. a) make a fuss; b) busy oneself restlessly with trivial things; c) (often foll. by about, up and down) move fussily; 2) tr. Brit. agitate, worry; make a fuss – complain vigorously; make a fuss over (or Brit. of) – treat (a person or animal) with great or excessive attention [18th c.: perhaps Anglo-Irish] (COD). Идея суеты уточняется в словарных дефинициях при помощи признаков "напоказ", "энергично", "нервно, возбужденно", "беспокойно", "мелочные дела", "дела, не заслуживающие внимания". В синонимическом словаре идея возбужденной торопливости в действиях развивается в следующих направлениях: "шумно и назойливо" (bustle), "нервозно и чрезмерно торопливо (суматошно)" (flurry), "бессмысленно и безрезультатно" (fuss), "напрасно и расточительно" (ado) (WNDS).

На основании анализа словарных дефиниций можно построить следующий фрейм концепта 'тщета': "Я уверен в том, что не будет положения дел А, которого хочет Х, действуя для того, чтобы было А, и поэтому я думаю, что желания и действия Х должны оцениваться отрицательно". Ассоциативный круг этого фрейма можно очертить следующим образом: 1) положение дел А по своей природе не имеет ценности, есть положение дел В, которое является ценным априори, 2) даже если усилия Х будут большими, это не принесет успеха, 3) отрицательная оценка конкретизируется как квалификация поведения Х (вредное, абсурдное, жалкое, самонадеянное). Фрейм концепта 'суета' можно представить так: "Я думаю, что Х при выполнении действия А ведет себя чересчур эмоционально (нервно, возбужденно, взволнованно), напрасно стремится ускорить завершение действия А, игнорирует более важные вещи, и поэтому я считаю, что действия Х должны оцениваться отрицательно". Ассоциативный круг данного фрейма включает следующие характеристики: 1) существует целесообразный минимум затраты усилий для выполнения действия А, 2) существует принятый в обществе стандарт проявления эмоций применительно к типовому действию А, 3) отрицательная оценка конкретизируется как квалификация поведения Х (неконтролируемое, бестолковое, нецелесообразное).

Этимология слов, обозначающих концепты 'тщета' и 'суета' в русском и английском языках, сводится к идеям пустоты, праздности, протекания жидкости, частых движений. Интересно, что и в китайской идеографике понятие "зря, напрасно" (bai bai de) передается через удвоенную идеограмму со значением "белый" (понятна логика: белый – бесцветный – пустой).

В русской и английской фразеологии и паремиологии бессмысленные действия уточняются в следующих направлениях: 1) абсурдность действия (ситом черпать воду ~ carry water in a sieve; толочь воду в ступе; to carry coal to Newcastle – возить уголь в Ньюкасл, т.е. туда, где его добывают; ехать в Тулу со своим самоваром; charge the windmills – сражаться с ветряными мельницами (как Дон Кихот); force an open door – ломиться в открытую дверь; sow the sand – пахать песок; square the circle – "делать квадрат из круга"; beat the air ~ ловить ветер (библ.); cry for the Moon – "(о детях) плакать, чтобы дали луну", т.е. желать невозможного); 2) безрезультатность действия (come to nothing; end in smoke; fall to the ground; fall flat; псу / коту под хвост); 3) самонадеянное поведение субъекта (put on airs; раздувать щеки; хлопать крыльями). Нормы поведения, заданные в этих и подобных им высказываниях, сводятся к требованиям оценивать адекватно себя и ситуацию. В афористике можно встретить речения, ставящие под сомнение обиходные правила трезвой оценки обстоятельств: "Выпьем за успех нашего абсолютно безнадежного предприятия!" То, что порой кажется тщетным и бессмысленным, может иметь высокий смысл и в дальнейшем может оказаться значимым.

Обозначение, выражение и описание тщеты и суеты, разумеется, не исчерпывается фрагментарными наблюдениями и обобщениями и требует детального изучения, но приведенные примеры дают основание считать, что специфика понимания концептов 'тщета' и 'суета' в русской и английской лингвокультурах состоит в следующем: в русском языковом сознании акцент делается на противопоставлении истинных и мнимых ценностей, при этом суета выступает как проявление тщеты, в английском подчеркивается самонадеянность субъекта и осуждается выставление им напоказ своих качеств и усилий.

В ряду слов, характеризующих поведение людей, выделяются лексические единицы, значение которых содержит оценочный знак и мотивировку оценки. Представляет интерес сопоставительное изучение слов, интерпретирующих поведение детей, которые нарушают определенные нормы приличия в английской и русской лингвокультурах. Речь идет о шалости, т.е. о детских поступках и проделках, которые взрослыми рассматриваются как нарушения поведения, обычно простительные, и которые доставляют удовольствие детям. В коллективном сознании такое поведение представлено множеством сцен в памяти, оно типизируется, имеет четкие параметры для определения, находит множественное языковое воплощение в обозначении, выражении и описании, соотносится с модальностью долженствования и предположения, содержит оценочный знак и, таким образом, является культурным концептом. Этот концепт соотносится со следующими концептуализируемыми областями: 1) человеческое поведение, 2) поведение детей, 3) нормы поведения, 4) нарушения поведения, 5) мотивация поведения, 6) поступки как намеренные действия, 7) типичные проявления нарушений поведения, 8) реакция взрослых на нарушения поведения детей, 8) реакция детей на контроль со стороны взрослых. Предполагается, что в английской и русской лингвокультурах данный концепт имеет множество совпадающих поведенческих ходов как со стороны детей, так и со стороны взрослых, но вместе с тем характеризуется специфическими признаками, которые в разной степени оказываются актуальными для носителей сравниваемых лингвокультур и которые существуют в особых признаковых объединениях, не совпадающих в сознании англичан и русских. Исходя из более общих характеристик английской и русской лингвокультур, мы конкретизируем гипотезу в следующем направлении: английская лингвокультура характеризуется высокой степенью самоконтроля, детям свойственно свободное проявление эмоций, следовательно, детские шалости в английской системе поведения оцениваются и наказываются более строго, чем в русском типичном поведении.

Обратившись к толковым и синонимическим словарям английского и русского языков, мы обнаруживаем, что основное обозначение рассматриваемого концепта 'шалость' – 'mischief' совпадает в сравниваемых лингвокультурах, поскольку оба слова характеризуют 1) поведение детей, 2) нацеленное на получение удовольствия, 3) доставляющее другим людям небольшие неприятности или неудобства, 4) оцениваемое взрослыми как подлежащее исправлению.

Общий список обозначений рассматриваемого концепта в русском и английском языках включает следующие единицы: шалить, проказничать, озорничать, баловаться, бедокурить, озоровать, баловать, шкодить; шаловливый, проказливый, озорной, баловной, баловливый, шкодливый, дурашливый; шалость, проказа, озорство, баловство, шкода, дурачество; шалун, проказник, озорник, баловник, баловень, бедокур, сорванец, пострел; to be naughty (of children), to play up, to play tricks; (of children) naughty, mischievous; (childish) prank, mischief, naughtiness, a terror; (of a girl) tomboy.

Какое же поведение детей доставляет им удовольствие, но вызывает неудовольствие у взрослых? Это чрезмерно резвая, вольная и шумная игра (БССРЯ, БТС), грубая шалость (озорное поведение), и как исключение – намеренное причинение вреда (шкода, шкодливость). В словаре В.И.Даля слабо дифференцируется поведение взрослых и детей применительно к рассматриваемому концепту: шаль – дурь, взбалмочность или блажь; одурение, ошалелость; дурачество, шалость, повесничество, баловство; шутка, потеха, проказы; шалить – дурить, баловать, чудить, проказить, дурачиться, повесничать; в меньш. степ. играть, забавляться, резвиться; в высшей: своевольничать во вред другим, таскать тайком, воровать, даже грабить по дорогам и разбойничать (Даль). Акцентируется оценка такого поведения – глупое, плохое поведение, показана градация шалости – от простительных шуток до эвфемистически обозначаемых преступлений. Вместе с тем современные толковые словари русского языка выделяют весьма существенный признак в значении слова "озорной" – (разг) склонный к шалостям, баловству; выражающий задор, лукавство, готовность к озорству; исполненный озорства (БТС), это признак "задор" – 1) горячность, пыл, страстность (юношеский з.; смеяться с з.); 2) дерзкий, вызывающий тон; задиристость, запальчивость. Озорство как показатель страстности положительно оценивается в русской лингвокультуре, хотя дефиниция показывает, что это качество легко переходит в агрессивность. Обратим внимание на то, что в русских лексикографических источниках не уточняются формы проявления шалости: проделка – предосудительный поступок, шутливая выходка (БТС). Проказа, впрочем, объясняется в словаре В.И.Даля, с подчеркиванием злого намерения со стороны шутника: пакости, проделки на зло кому, прокуда; шалости, дурачества, вредные шутки; или затеи, забавы и потехи. Проказить и проказничать – строить проказы, выкидывать штуки, чудить, чудачить; каверзить, пакостить, прокудить, юж. шкодить, тешиться, делая что на зло, во вред другим; дурить, шалить, шутить, забавляться, смешить людей (Даль). Еще более определенно это качество поведения выделено в семантике глагола шкодить – вредить, убыточить, изъянить. портить, причинять убыток; || шалить, дурить, баловать, причиняя этим вред, порчу; проказить, прокудить, пакостить (Даль). Негативная характеристика видна в значении слова озоровать (озорничать) – буянить, буйствовать, самоуправничать, нагло самовольничать; придираться и драться; || пакостить, прокудить, портить или вредить из шалости (Даль). Мы видим, что современное понимание шалости, проказливости и озорства в русской лингвокультуре возникло на основе смягчения более старого резко негативного отношения к такому поведению. В основе этого смыслового сдвига лежит переход от идеи причинения вреда, странного и опасного поведения к идее потешности, забавы. Такой смысловой переход отражает определенный сдвиг в ментальности: архаичное сознание сконцентрировано на результате действия, современное сознание – на мотивации этого действия. Такое положение дел прослеживается в древних нормах наказания: если человек совершил проступок, он должен был быть наказан за это, даже в случае непреднамеренного действия, поскольку так было угодно высшим силам, а сам человек выступал не более чем орудием в руках этих сил. Внимание к мотивации поступка и проступка акцентирует роль личности и личной ответственности за поведение. Применительно к шалости это значит, что ребенок может быть наказан, если его шалость им осознается и, следовательно, допускает несение ответственности.

В словарях английского языка встречаем следующие определения: mischief – 1) behaviour that is intended to cause trouble for people, 2) eagerness to have fun, esp. by embarrassing people or by playing harmless tricks, 3) naughty behaviour by children; a mischievous person 1) says or does things which are intended to cause trouble for people (|| unkind || malicious), 2) is eager to have fun esp. by embarrassing people or by playing harmless tricks (|| playful || roguish || not serious || impish); a mischievous child is often naughty but does not do any real harm (COBUILD); mischief – behaviour, esp. of a child, which is slightly bad but is not intended to cause serious harm or damage. Sometimes mischief is used to avoid referring to something worse, such as damage. (Dated) If you make mischief you say something which causes other people to be upset or annoyed with each other (COBUILD).

В этих определениях подчеркивается намерение причинить неудобство, неприятности людям, акцентируются понятия "вред" и "ущерб", хотя специально оговаривается то обстоятельство, что детские проделки не нацелены на причинение серьезного вреда. Заслуживает внимания слово naughty – "непослушный, шаловливый, капризный", это слово используется при разговоре с детьми и о детях: naughty – (esp. of children) behaving badly and not being obedient, or (of behaviour) bad. Naughty is usually used when talking to children. Naughty can be used humorously to describe adults or their actions (CIDE).

В определенных контекстах, впрочем, это слово значит "порочный". В английских словарях приводятся интересные примеры, уточняющие семантику слов со значением "проделка": prank – a trick that is intended to be amusing but not cause harm or damage (When I was at school we were always playing pranks on our teachers) (CIDE); trick – an action which is intended to deceive, either as a way of cheating someone, or as a joke or form of entertainment (She played a really nasty trick on me – she put syrup in my shampoo bottle!) (CIDE); prank – a practical joke – a trick played on someone to amuse others: She glued a teacher's book to the desk as a practical joke (LDELC); a practical joke is a joke which makes someone seem foolish and involves a physical action rather than words: She stuck her boss's cup and saucer together as a practical joke (CIDE).

Мы видим, что проделки и розыгрыши, соотносимые с шалостями, в английской лингвокультуре исполнены желания высмеять человека, от которого шутник так или иначе зависит: ученики устраивают розыгрыш учителю, приклеивая его книгу к столу, секретарша склеивает своему шефу чашку и блюдце, некто (кстати, во всех примерах этот некто женского рода!) наливает кому-то сироп в бутылку из-под шампуня. Не случайно в английском языке существует выражение a practical joke, приблизительно переводимое как "грубый розыгрыш", намеренное зловредное действие, осуществляемое для потехи. Все, кому довелось поработать в школе, хорошо помнят о трюках, которые любят устраивать ученики своим учителям, особенно начинающим или слабохарактерным: учительский стул может стоять на подпиленных ножках, в сумочке учительницы может оказаться мышь, к люстре над головой учителя может быть прикреплен надувной шарик, наполненный водой, и т.д. Но в русском языке нет однословного обозначения для таких действий (если не считать слово "хулиганство", используемое в таких контекстах расширительно), и это значит, что подобные действия не стали концептом. В английской лингвокультуре этот опыт осмыслен как концепт. Вероятно, стиль поведения молодых насмешливых задир оказался настолько существенным для всех англичан, что такое поведение получило специальное обозначение. Первоапрельские розыгрыши часто сводятся к таким трюкам. Если в России мы вывешиваем смешные объявления, разыгрываем друг друга разными забавными историями, то в Англии предпринимаются действия (например, в одном из колледжей студенты разобрали на части стоявший на улице автомобиль своего профессора и собрали его в целом виде на крыше этого колледжа). Отметим, что в русском молодежном жаргоне есть слово "прикол" – шутка, розыгрыш. Приколист (прикольщик) – это шутник, юморист, человек, создающий вокруг себя смешные, забавные ситуации (Никитина, 1996, с.164). Прикольный человек – веселый, остроумный, ироничный, выделяющийся из общей массы. В стремлении удивить других приколист может обидеть того, над кем он потешается, но такое поведение не является в коллективном сознании злонамеренным. В русском ассоциативном словаре приведены наиболее частотные реакции на стимул "прикол": "шутка" и "смех" (РАС–5).

Игривое поведение в английской лингвокультуре сопряжено с желанием подшутить над ближним. В словаре синонимов Вебстера встречаем слова: playful, frolicsome, sportive, roguish, waggish, impish, mischievous – все они объясняются следующим образом: given to play, jests, or tricks or indicative of such a disposition of mood (WNDS). В нескольких словах мы сталкиваемся с интересной комбинацией признаков: mingled playfulness and maliceигривость, смешанная со зловредностью (roguish – rogue – 1) a dishonest or unprincipled person, 2) joc. a mischievous person, esp. a child (COD); интересен смысловой сдвиг "жулик, мошенник – плутишка, шалун", ясно, что так к ребенку обращались в шутку; impish – imp – 1) a mischievous child, 2) a small mischievous devil or sprite (COD); "чертенок, бесенок – шалун, проказник". Толкуя в синонимическом словаре слово mischievous – often it suggests little more than thoughtless indifference to the possible effects of one's sports, tricks or practical jokes (WNDS), лексикографы выделяют признак бездумного равнодушия шутников к последствиям своих розыгрышей и проделок. К приведенным словам примыкает и слово hoax – a humorous or malicious deception, a practical joke (COD), характерно то, что в понятии "мистификация, розыгрыш, трюк" органически соединяются признаки "смешной или злой обман". Столь детальная характеристика насмешливого поведения в английской лексике свидетельствует о том, что в английском характере типичны черты весьма задиристого человека, образ которого очень точно показан Шекспиром в Меркуцио из "Ромео и Джульетты". Этот шутник балансирует на грани колкости и балагурства и в любой момент готов к поединку. Но такое поведение вряд ли свойственно ребенку. Англичане, судя по специфике признаковой комбинаторики рассматриваемых лексических значений, требуют от детей послушания, но поощряют в них любовь к розыгрышам, в том числе и рискованным.

В известных нам паремиологических справочниках нет специальных рубрик на тему "шалость", но, обратившись к пословицам и поговоркам, в которых содержатся советы по воспитанию детей, мы можем реконструировать те нормы поведения, которые были приняты в английской и русской народной (крестьянской) лингвокультурах применительно к рассматриваемому концепту. Эти нормы в значительной мере совпадают: 1) детям (и молодым людям) свойственно вести себя неосмотрительно и чрезмерно активно: Boys will be boys. God's lambs will play. Young colts will canter. Молодо – зелено, 2) детей следует наказывать за проступки, в том числе и физически: Spare the rod and spoil the child. A whip for a fool and a rod for a school, is always in good season. The rod breaks no bones. Наказуй детей в юности, успокоят тя на старости. Не наказанный сын – бесчестие отцу. Кулаком да в спину – то и приголубье сыну (В.И.Даль). Обратим внимание на то, что в качестве объекта оценки и наказания фигурируют мальчики, которым, как известно, шалости свойственны в большей мере, чем девочкам. Различия в нормах, ассоциативно связанных с концептом "шалость", касаются конкретных особенностей поведения детей в английском языковом сознании: Children should be seen and not heard (Originally applied specifically to young women. – J.Simpson) – дети должны быть на виду, но их не должно быть слышно, эта норма первоначально относилась к девушкам; When children stand quiet, they have done some ill когда дети ведут себя тихо, значит, они что–то натворили (это речение не является пословицей, а представляет собой общеизвестную истину). В английских пословицах более подробно, чем в русских раскрывается мотивация наказания детей: Better children weep than old men (It is better to punish children, however cruel it may seem, than to let them develop faults which will cause more sorrow in later life) – пусть лучше дети плачут, чем старики, т.е. пусть лучше поплачут в детстве, чем в старости. Осуждаются родители, балующие своих детей: He that cockers his child, provides for his enemy. A pitiful mother makes a scabby daughter. Dawted daughters make daidling wives. – Тот, кто балует своего ребенка, обеспечивает его врага. У жалостливой матери вырастает болезненная дочь. Избалованные дочери становятся ленивыми женами. Субъект оценки считает, как можно видеть, что жена должна быть здоровой и трудолюбивой, по отношению к мужьям в английской паремиологии аналогичных требований не содержится. Весьма специфична русская пословица: Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало. В наши дни эта фраза используется как ироничный комментарий к странному занятию кого-либо, но внутренняя форма этого речения содержит отчетливо выраженный совет: Дети не должны огорчаться. В послании апостола Павла к колоссянам эта норма сформулирована предельно отчетливо: "Отцы, не раздражайте детей ваших, дабы они не унывали" (3:21).

Итак, обозначение концепта 'шалость' ('mischief') в английском и русском языках различается в следующих отношениях: 1) сущность шалости: в русском языке – чрезмерная подвижность, в английском языке – непослушание, 2) объект оценки: в русском языке – маленький ребенок, шалость которого естественна и вызывает улыбку, в английском языке – ребенок постарше, шалость которого порой продиктована желанием досадить другим людям, 3) проявление шалости: в русском языке – игривость, легкомысленное веселье, в английском языке – высмеивание кого–либо, 4) оценка шалости: в русском языке – порицание, сопряженное с симпатией к нарушителю норм поведения, в английском языке – вызов, на который нужно дать ответ. Психологически шалость по-русски сводится к шутовскому поведению, к ситуации полной неуправляемости собой и получения от этого удовольствия, т.е. к чувству своеобразного опьянения собственной активностью, в то время как шалость по-английски – это протест против чрезмерного контроля со стороны старших, это выплескивание накопившегося раздражения и чувство эмоциональной разрядки, возникающей при осмеянии источника раздражения либо того, кто этот источник заменяет.

Содержательный минимум концепта 'труд' выражается как “целенаправленная деятельность, требующая физического или умственного напряжения, осуществляемая не для удовольствия, предполагающая получение денег”. Конкретизация содержательного минимума данного концепта представляется следующей: 1) характеристика работы, 2) отношение к труду, 3) результативность. В качестве единиц изучения рассматривались глаголы и прилагательные со значением “работать”, “бездельничать”, “трудолюбивый”, “ленивый” (to work, to labour, to toil, to drudge, to grind, to travail, to moil, to slave; sich bemuhen, sich abrackern, schuften, sich abplagen, sich abmuhen, sich anstrengen, sich regen; трудиться, работать, вкалывать, надрываться, корпеть, потеть, горбатиться, ишачить и др.). Понятие “трудиться” противопоставляется понятию “играть” (деятельность, осуществляемая только для удовольствия, обычно о детях), отсюда — пресуппозиция необходимости труда, и как следствие этого — вариативное представление волеизъявления и долженствования в связи с выполняемой работой.

Модель концепта 'труд' строится на основе фрейма, в центре которого находится образ человека, выполняющего напряженную (обычно физическую) работу. Эта работа может быть тяжелой, длительной, изнурительной, монотонной, постоянной (объективные характеристики процесса). Человек трудится по принуждению (внешнему либо внутреннему), напряженно, умело, проявляя старательность, упорство, терпение, выносливость (субъективные характеристики). При этом работа выполняется успешно, качественно, красиво, быстро (объективные характеристики результата). Все эти характеристики могут быть выражены в виде условных шкал с положительным и отрицательным полюсом. Идея “лени” предполагает не только нежелание трудиться, но и удовольствие от праздного времяпрепровождения, пассивность как черту характера, а также сопутствующие процессы (слоняться без дела, заниматься пустяками, откладывать дела на потом, отвлекаться, медлить).

Этнокультурные различия в представлении отношения к труду на материале английского, немецкого и русского языков сводятся не к наличию и отсутствию тех или иных признаков, а к своеобразной признаковой комбинации и частотности признаков. Так, идея прилежности в русском языке связана с умственным трудом, прежде всего, с учением (английское diligent не ассоциируется только с учебой и предполагает постоянные, а не разовые усилия). В русском языке осуждается халтурная, небрежная работа в ином ключе по сравнению с английским и немецким: в русском языке “он халтурит” означает “он не хочет делать качественно (работа выполняется попутно и поэтому небрежно), а мог бы”, т.е. он не желает работать старательно, добросовестно. Осуждается плохая мотивация. В английском языке на первый план выходит идея неумелого труда (осуждается дилетант и шарлатан, т.е. тот, кто не умеет делать, а берется; прежде всего, это относится к представителям творческих профессий). Следовательно, подчеркивается низкая результативность работы. Эффективная работа предполагает сосредоточенность на деле. Английское businesslike несет положительную оценку, в то время, как русское “деловой” имеет амбивалентную оценочную коннотацию, особенно в современной разговорной речи: “Деловой какой!” Отрицательная ассоциация данного слова (и соответствующего признака) вытекает из поведения человека, ставящего дело на первый план, а поддержание хороших отношений с людьми в общении — на второй план. Признавая важность результата, носители русской культуры, как видим, уделяют большое внимание процессу и особенно мотивации труда. В русских пословицах мы находим известные речения “Дурака работа любит”, “Работа — не волк, в лес не убежит”, “От работы кони дохнут”, в английском и немецком таких пословиц не встретилось, и это можно объяснить исторически: степень внешнего принуждения для трудящегося в России была очень высокой по сравнению с другими странами. Именно поэтому для жителей Западной Европы существенны утилитарные признаки результативности труда (работаем для себя и на себя), а для России — этические признаки уважительного отношения к труду и трудящемуся человеку (не случайны этимологические ассоциации “труд — страдание”, “работа — рабство”). Концепт 'труд' анализируется в работах целого ряда исследователей (Гоннова, 1997; Кормакова, 1999; Токарев, 2000; Феоктистова, Ермолаева, 2000; Иванова, Самохина, 2002), поскольку отношение к труду позволяет раскрыть систему общественных отношений и тем самым базовые ценности общества.

В современном русском языке широко распространено жаргонное слово "халява", обозначающее нечто дармовое, бесплатное. Вместе с тем получить что-либо можно бесплатно, даром, с одной стороны, и без должных усилий, с другой стороны (сравним: "пить пиво на халяву" и "сдать экзамен на халяву"). Понятно, что между этими ситуациями есть связь, причем, в основу положена отрицательная оценка незаслуженного получения чего-либо (отсюда и "дармоед"). Распространяемые на презентациях бесплатные сувениры, обозначаемые по-английски freebie, не содержат отрицательной оценки соответствующих ситуаций. Анализ русских разговорных оценочных обозначений работы, которая выполняется плохо (халтура, халява, лажа), показывает, что говорящий может использовать эти слова и их дериваты, говоря о том, что не заслуживает серьезного отношения: вообще халтурить, делать что-либо на халяву, гнать лажу нельзя, но в определенных ситуациях можно. Перевод этих выражений на английский затруднителен, поскольку отсутствует концепт, и поэтому требуются гораздо более резкие обозначения, коррелятами которых на русском языке являются грубые вульгаризмы с общей отрицательной оценкой.

Содержательный минимум концепта 'подвиг' выражается как “неординарный, исключительный, благородный поступок, связанный с моральным выбором и с большими усилиями и риском”. Отношение к подвигу моделируется как характеристика человека, совершающего такой поступок либо неспособного к подвигу. В качестве конкретизирующих направлений для данного концепта выделяются следующие признаки: наличие опасности, отсутствие страха, способ осуществления поступка (Кохташвили, 2001). Рассматриваются прилагательные со значением “смелый, храбрый” (brave, courageous, fearless, heroic, bold, daring, gallant, chivalrous, valiant, dashing, doughty, dauntless, intrepid, knightly, valorous; heroisch, heldisch, unerschrocken, tapfer, mutig, kuhn, brav, verwegen, dreisst, ritterlich, edelmutig, wagemutig; героический, мужественный, смелый, храбрый, отважный, удалой, бесстрашный, лихой и др.).

Фрейм подвига строится как модель ситуации, связанной с необходимостью спасения кого/чего-либо и большим риском для жизни человека, совершающего такой поступок. Человек совершает подвиг невзирая на опасность, без страха, проявляя благородство, хладнокровие, силу, мудрость, энтузиазм, презрение к опасности, стремительно, импульсивно, напоказ.

Этнокультурная специфика отношения к подвигу применительно к английскому, немецкому и русскому языкам обнаруживается в признаке способа осуществления этого поступка. Подвиг в глазах англичан и немцев сопряжен с благородством, изяществом, мудростью, умением, действием напоказ и прославленностью. По-русски подвиг — не искусство, а защита родной земли ценой жизни. Не случайно в сознании англичан идея мужества сопрягается с рыцарским кодексом поведения: chivalrous — (esp. of men) marked by bravery, honour, generosity, and good manners (LDCE). Рыцарские турниры были неотъемлемой частью жизни Англии и Германии. Поэтому понятие “подвиг” ассоциируется у жителей этих стран с ситуацией поединка как состязания, где есть противник, с которым необходимо помериться силой и которого нужно победить, и где есть публика, перед которой можно изящно продемонстрировать свои умения и возможности, не убивать противника, упавшего с лошади, но подать ему руку и дать возможность вновь взять выбитый меч. Для русских, хоть и существовали кулачные бои, подвиг связан с охраной родного края. Необязательно было всю жизнь упражняться в военном искусстве, но если враг нападал на родную землю, то требовалось встать и защитить ее. Исторически такое различие объясняется тем обстоятельством, что Россия противостояла набегам кочевников. Эти набеги отличались особой жестокостью: кочевникам не нужна была дополнительная рабочая сила. В этой связи противостояние героя и врага приобретало не эстетическую, а, прежде всего, этическую значимость.

Содержательный минимум концепта 'чудо' выражается как “нечто необычное, небывалое, сверхъестественное, вызывающее удивление и восхищение”. Конкретизация этого концепта в языке осуществляется в двух направлениях: 1) неконтролируемость и необъяснимость чуда, 2) эмоциональное отношение к чудесному явлению — от ужаса до восторга. Фрейм чудесного явления строится как образ ситуации, в центре которой находится очевидец, переживающий реальность необъяснимого явления. В качестве единиц изучения были взяты имена существительные со значением “чудо”: wonder, wonderment, marvel, miracle, miraculousness, astonishment, amazement, bewilderment, admiration, awe, stupor, stuperfaction, fascination, sensation, surprise, curiosity, rarity, freak, phenomenon, spectacle; das Wunder, die Verwunderung, die Wunderding, das Erstaunen, die Verbluffung, die Verwirrung, das Uberraschen, die Neugier, die Kuriositat, die Seltenheit, die Raritat, der Einfall, die Grille, die Laune, das Phanomen, die Erscheinung, das Aufsehen, die Sensation, die Bewunderung, die Ehrfurcht, die Erstarrung, der Zauber, der Reiz, der Charme; чудо, феномен, диво, диковина, невидаль, невидальщина, удивление, изумление, редкость, волшебство, колдовство и др. Чудесное явление представляется неожиданным, необычным, небывалым, уникальным, странным, любопытным, озадачивающим, вводящим в замешательство, абсурдным, вводящим в оцепенение, шокирующим, ошеломляющим, повергающим в страх, волшебным, чарующим, притягательным, заставляющим любоваться, таинственным, сказочным, прекрасным, божественным.

Этнокультурная специфика отношения к чуду на материале сравниваемых языков заключается в том, что для англичан чудо — это прежде всего нечто озадачивающее, необъяснимое и вместе с тем неожиданно приятное, для немцев — нечто волшебное и притягательное, для русских — таинственное, божественное и прекрасное. Разница в представлении этой идеи состоит в едва заметных нюансах соотношения между рациональным и эмоциональным восприятием чуда. В английской культуре отношение к чуду носит более рациональный характер, в русской культуре — более эмоциональный, в немецкой культуре мы видим промежуточную позицию в языковом представлении чуда. Английский стереотип поведения требует активности от человека. Встреча с чудом, осмысление чуда показывают человеку, что его активность ограничена, интеллектуальное затруднение и беспомощность (bewilderment, puzzlement) вызывают отрицательные эмоции, которые уравновешиваются радостным удивлением (something unusually beautiful — COBUILD). Характерным является словосочетание to work /to perform / to do wonders  творить чудеса. В немецкой картине мира применительно к концепту “чудо” переход к положительным эмоциям совершается легче, выделяется идея причастности чуду особых людей: Nur das Genie beherrscht das Chaos. В русском языке прослеживается идея непостижимости и высшей силы, связанной с чудесным явлением: чудом очутиться, чудом спастись.

Содержательный минимум концепта “умный/глупый” выражается как “обладающий (высокой/ограниченной) способностью думать и понимать”. Эта способность конкретизируется в следующих направлениях: 1) умный от природы, 2) умный вследствие приобретенного образования и опыта, 3) благоразумный, 4) остроумный, 5) хитрый, 6) патологически глупый, 7) тупой, 8) ведущий себя глупо. Фрейм интеллектуального качества человека строится как образ сосредоточенного, понимающего либо непонимающего человеческого лица. В качестве единиц изучения взяты прилагательные со значениемумный / глупый”: clever, alert, apt, bright, intelligent, quick-witted, wise, prudent, judicious, sagacious, sensible, reasonable, shrewd, smart, sharp, keen, witty, acute, sly, cunning, tricky, wily, foxy, crafty, artful, crazy, mad, cranky, silly, insane, lunatic, stupid, dull, dense, crass, petty, dumb, unintelligent, foolish, infatuated, wild, ill-advised, unreasonable, naive, irrational, ludicrous, ridiculous; klug, aufgeweckt, geweckt, hell, intelligent, weise, vernunftig, einsichtsvoll, besonnen, nuchtern,verstandig, schafsinnig, geistreich, witzig, schlau, verschmitzt, pfiffig и др. Умный человек способен быстро соображать, легко обучаться, делать верные выводы, видеть суть, руководствоваться здравым смыслом, вести себя осторожно и расчетливо, быть практичным, проявлять чуткость и понимание, остроумие и находчивость; он может обманывать и лицемерить, вести себя беспринципно и коварно, прикрываясь дипломатичностью и показной доброжелательностью. Среди людей, неспособных соображать, по данным словарных дефиниций, выделяются умалишенные (прежде всего — опасные для окружающих), люди, к которым относятся с презрением, и люди, ведущие себя глупо (наивно, нелепо, дурашливо).

Этнокультурная специфика интеллектуальной оценки на материале английского и немецкого языков наблюдается в результативности умственной деятельности (актуальным для англичан является признак быстроты соображения, для немцев же это — не самый важный признак ума). Английское благоразумие ассоциируется с трезвым расчетом и практичностью (без эмоций), в то время, как немцы связывают способность здраво мыслить с чуткостью и пониманием. Остроумие и проницательность в английских прилагательных связаны с хитростью и ловкостью, в немецкой лексике — с весельем и желанием пошутить. В английском языке хитрость включает дипломатичность, в немецком языке такая ассоциация не подтвердилась. В немецком языке больше слов со значением патологически глупого поведения, чем в английском; следовательно, для немцев неумное поведение в большей мере ассоциируется с патологией. Английский стереотип поведения предписывает строго контролировать свои эмоции. Характерным является слово infatuated — filled with a strong unreasonable feeling of love for someone (LDCE) — поглупевший от любви. Ни в немецком, ни в русском языках такого слова нет. Анализ прилагательных с классификационным признаком “нелепый” позволяет сделать вывод, что для англичан глупый значит смешной, вызывающий смех. Смех в таком случае оскорбителен. Для немцев смешно то, что остроумно подмечено, что характеризуется проницательностью, глубиной ума, живостью мысли. Для англичан смешно то, что нелепо, глуповато. Иначе говоря, в английской культуре смеются над кем-либо, в немецкой — по причине чего-либо.

Проведенный нами ранее анализ английских и русских пейоративов (Карасик, 1992) в значительной мере согласуется с приведенными данными. Была проведена выборка существительных с отрицательно-оценочным значением типа “болван”, “нахал”, “подлиза” и т.д. Полученный корпус пейоративов был разделен на классы по следующим признакам: 1) человек, получающий отрицательную оценку вследствие своей несостоятельности либо вследствие неуважительного отношения к окружающим, 2) несостоятельность, вытекающая из объективных характеристик человека (оценка по внешним данным и по внутренней сущности — “урод” и “рохля”), 3) несостоятельность, субъективно приписываемая человеку (общая оценка личности и оценка личности как представителя группы — “подлец” и “чучмек”, 4) степень социальной опасности неуважительного отношения к людям (преступное неуважение и нарушение норм этики, невыполнение обязанностей и неуважение общественного мнения). Этнокультурная специфика пейоративов наблюдается в следующих сферах: в русском языке число общих пейоративов в 1,5 раза превышает число аналогичных английских единиц; в русском языке в 1,5 раза больше слов, обозначающих физические недостатки человека; в английском языке почти в два раза больше слов, обозначающих интеллектуальную несостоятельность; в английском языке в 2,5 раза больше этнических инвектив; в английском языке в два раза больше слов, обозначающих преступников, а в русском — в два раза больше слов со значением “задира, буян”; в английском языке в два раза больше слов, обозначающих развратных и сварливых женщин.

В английском языке основным направлением пейоративизации является подчеркивание того, что объект отрицательной оценки — это чужой и глупый человек. Отсюда вытекают приоритетные ценности — быть своим и быть умным. В русском языке основным направлением отрицательной оценки является подчеркивание того, что объект оценки — это противный и уродливый человек. Отсюда вытекают приоритетные ценности — быть приятным и быть красивым. Отметим, что в уголовном русском жаргоне процентное соотношение этнических инвектив и слов, обозначающих внешнюю и внутреннюю несостоятельность человека, совпадает с соответствующим соотношением в английском языке (большое количество слов со значением “болван”, “дурак” в уголовном жаргоне объясняется тем, что в этот класс попадают объекты преступлений). В английском языке выделяются многообразные оценочные характеристики преступников, и отсюда можно сделать вывод о ценности закона в англоязычной культуре. В русском языке — не в жаргоне! — нет столь дробной дифференциации преступников, но существенна собственно этическая сторона дела, осуждается дерзко-бесстыдное отношение к людям, поведение не по совести, и отсюда вытекает требование уважения к обществу. Большое количество слов, посвященных поведению женщин в англоязычном обществе, свидетельствует как о высокой требовательности к женской чести и сдержанности, так и о неравенстве мужчин и женщин. В литературном русском языке аналогий в этом отношении мы не нашли.

Приведенные наблюдения нуждаются в дальнейшем уточнении и возможной корректировке. Вместе с тем можно сделать некоторые предварительные выводы.

1. Культурные доминанты в языке объективно выделяются и могут быть измерены. Этнокультурная специфика представления того или иного концепта может быть выявлена посредством картирования соответствующих лексических и фразеологических групп, сопоставления ценностных суждений, вытекающих из стереотипов поведения, зафиксированных в значениях слов, устойчивых выражений, прецедентных текстов. В качестве вспомогательного средства изучения культурных доминант в языке, по-видимому, может использоваться и внутренняя форма слов.

2. Этнокультурная специфика представления того или иного концепта должна быть дополнена социокультурной спецификой.

3. Ценностная картина мира в языке представляет собой проявление семантического закона, согласно которому наиболее важные предметы и явления жизни народа получают разнообразную и подробную номинацию. При межъязыковом сопоставлении ценностных картин мира обнаруживается, что различие между представлением тех или иных концептов выражается большей частью не в наличии или отсутствии определенных признаков, а в частотности этих признаков и их специфической комбинаторике.


Poetica

snoremagazine anti snore pillow manila.
Используются технологии uCoz