Целый день ходил я как шальной,  избегая, елико воз-
можно,  делать  вопросы.  Вечером навестили меня братья
Ранцовы,  из коих старший был некогда моим товарищем  в
министерстве внутренних дел;  вид их показался мрачен и
угрюм.  Говоря о том о сем, "завтра понедельник, - ска-
зал я, - что-то привезет нам завтрашняя почта?" - "Нет,
- сказал мне младший Ранцов,  - не ждите ее, она уже не
придет" - и... объявил мне истину. Четвертинский не мог
скрыть ее от губернатора, а сей скромный человек сказал
ее  на  ухо двум или трем столь же скромным людям,  так
что к вечеру,  кроме меня,  почти весь город знал,  что
Москва сдана без бою"98.                               
   Известие о  падении Москвы лишь у немногих современ-
ников вызвало ту реакцию, которая подсказала И. Ковань-
ко "Солдатскую песнь":                                 
   Хоть Москва в руках Французов,                      
   Это, право, не беда! -                              
    Наш фельдмаршал князь Кутузов                      
    Их на смерть впустил туда.                         
   Не только  один  Вяземский  был охвачен пессимизмом.
Князь М. А. Дмитриев-Мамонов, не успевший к Бородинско-
му  сражению  сформировать свой полк,  присутствовал на
поле боя, оставив на время место формирования. Оставле-
ние Москвы не охладило Мамонова,  но избранный им в ко-
мандиры полка (Мамонов был назначен шефом созданной  им
части)  Б.  А.  Четвертинский  явно упал духом.  Вигель
вспоминает, как этот блестящий молодой офицер, отличав-
шийся  как  смелостью,  так и исключительной красотой*,
оставив формировавшийся полк,  явился вдруг в  Пензу  с
известиями  о  падении Москвы.  Тот же мемуарист рисует
выразительную картину реакции провинциального  дворянс-
кого общества на военные известия: "Всю осень, по край-
ней мере,  у нас в Пензе, в самых мелочах старались вы-
казывать патриотизм. Дамы отказались  
                 
   Особой красотой  отличались также сестры его Жаннета
и Мария. В первую был влюблен великий князь Константин,
порывавшийся на ней жениться, несмотря на запреты мате-
ри,  вторая - княгиня Нарышкина - была многолетней сим-
патией Александра I и родила от него дочь.
             
   от французского языка.  Многие из них почти все оде-
лись в сарафаны,  надели кокошники и повязки; поглядев-
шись в зеркало,  нашли, что наряд сей к ним очень прис-
тал,  и нескоро с ним расстались.  Что касается до нас,
мущин, то, во-первых, члены комитета, в коем я находил-
ся,  яко принадлежащие некоторым образом  к  ополчению,
получили право,  подобно ему, одеться в серые кафтаны и
привесить себе саблю; одних эполет им дано не было. Гу-
бернатор [кн. Ф. С. Голицын] не мог упустить случая по-
щеголять новым костюмом; он нарядился, не знаю, с чьего
дозволения, также в казацкое платье, только темно-зеле-
ного цвета с светло-зеленой выпушкой. Из губернских чи-
новников  и дворян все те,  которые желали ему угодить,
последовали его  примеру.  Слуг  своих  одел  он  также
по-казацки,  и двое из них,  вооруженные пиками, ездили
верхом перед его каретою"100.                          
   Военные события сблизили Москву и провинцию  России.
Московское население "выхлестнулось" на обширные прост-
ранства.  В конце войны, после ухода французов из Моск-
вы,  это породило обратное движение. Бенкендорф в своих
мемуарах рассказывает,  что Москва сразу же после ухода
французов оказалась заполненной толпами жителей.  Среди
них были и мародеры, и окрестные крестьяне, приезжавшие
с пустыми телегами, но имелось также значительное число
людей,  возвращающихся на пепелище. Город возрождался с
исключительной быстротой.                              
   Сближение города и провинции, столь ощутимое в Моск-
ве,  почти не сказалось на жизни Петербурга  этих  лет.
Более того,  занятие Москвы неприятелем отрезало многие
нити,  связывавшие Петербург со страной. Отправлявшиеся
в  столицу вынуждены были совершать долгие обходные пу-
ти. Известно, какую Одиссею пришлось вынести московским
актерам,  прежде  чем они добрались до столицы.  Однако
Петербург не был отделен от переживаний этого  времени.
Защищенный армией Витгенштейна,  в относительной безо-
пасности,  он гораздо меньше действовал,  чем Москва  и
провинция, но зато имел возможность осмыслять события в
некоторой исторической перспективе.  Именно здесь  воз-
никли  такие  эпохально  важные идеологические явления,
как независимый патриотический журнал "Сын  Отечества",
в  будущем  сделавшийся основным изданием первого этапа
декабристского движения.  Многие из первых ростков  де-
кабризма оформились именно здесь, в беседах вернувшихся
из военных походов офицеров.                           
   Декабрист в повседневной жизни 
                     
   Значение декабризма  в  истории русской общественной
мысли не исчерпывается теми его сторонами,  которые  до
сих пор привлекали внимание исследователей:  выработкой
общественно-политических программ и концепций,  размыш-
лениями о тактике революционной борьбы,  участием в ли-
тературной борьбе,  художественным и критическим  твор-
чеством.  К  этим  (и многим другим рассматривавшимся в
научной литературе) важным сторонам деятельности декаб-
ристов следует добавить еще одну, до сих пор остававшу-
юся в тени. Декабристы проявили значительную творческую
энергию  в создании особого типа русского человека,  по
своему поведению резко отличавшегося от того, что знала
вся  предшествующая русская история.  В этом смысле они
выступили как подлинные новаторы, и, быть может, именно
эта  сторона их деятельности оставила наиболее глубокий
след в русской культуре.  Специфическое, весьма необыч-
ное  в  дворянском  кругу поведение значительной группы
молодых людей, находившихся по своим талантам, характе-
рам,  происхождению, по своим личным и семейным связям,
служебным перспективам* и т.  д. в центре общественного
внимания,  оказало воздействие на целое поколение русс-
ких людей. Идейно-политиче- 
                           
   Большинство декабристов не занимало (да и  не  могло
занимать  по  своему  возрасту) Высоких государственных
постов. Однако значительное число участников декабрист-
ского движения принадлежало к кругу, который, безуслов-
но, открывал дорогу к таким постам в будущем.          
ское содержание  дворянской  революционности породило и
особые черты человеческого характера,  и особый тип по-
ведения, в том числе поведения повседневного, бытового.
Рассмотреть некоторые из его основных признаков - тако-
ва цель настоящей главы.                               
   Однако существовало  ли особое бытовое поведение де-
кабриста, позволявшее отличить его не только от реакци-
онеров и "гасильников"*,  но и от массы современных ему
либеральных и образованных дворян?  Изучение материалов
позволяет ответить на этот вопрос положительно.  Мы это
и сами ощущаем непосредственным чутьем культурных  пре-
емников. Так, еще не вдаваясь в чтение комментариев, мы
воспринимаем Чацкого как декабриста, хотя он не показан
нам на заседании "секретнейшего союза".  Мы видим его в
бытовом окружении, в московском барском доме. Несколько
фраз в монологах Чацкого, характеризующих его как врага
рабства и невежества,  конечно,  существенны для нашего
толкования, но не менее важна его манера держать себя и
говорить. Именно по поведению Чацкого в доме Фамусовых,
по его отказу от определенного типа бытового поведения:
   У покровителей зевать на потолок,
   Явиться помолчать,  пошаркать, пообедать,
 Подставить стул, поднять платок... -  
                            
   он безошибочно определяется Фамусовым  как  "опасный
человек".                                              
   Многочисленные документы  отражают различные стороны
бытового поведения дворянского революционера и позволя-
ют  говорить  о декабристе как об определенном культур-
но-историческом и психологическом  типе.  При  этом  не
следует,  конечно, забывать, что каждый человек в своем
поведении не реализует одну какую-либо программу  дейс-
твия, а постоянно осуществляет выбор. Та или иная стра-
тегия поведения диктуется обширным  набором  социальных
ролей.  Каждый отдельный декабрист в своем реальном бы-
товом поведении отнюдь не всегда вел  себя  как  декаб-
рист: он мог действовать как дворянин, как офицер (уже:
гвардеец,  гусар, штабной теоретик), аристократ, мужчи-
на, русский, европеец, молодой человек и проч. и проч. 
   Однако в  этом сложном наборе возможностей существо-
вало и некоторое специальное поведение, особый тип "ре-
чей,  действий и реакций, присущий именно члену тайного
общества.  Природа этого особого поведения нас и  будет
интересовать  главным  образом.  Показательно не только
то,  как мог себя вести декабрист,  но и то,  как он не
мог себя вести, отвергая определенные варианты дворянс-
кого поведения его поры.  Последнее особенно важно  для
понимания  еще  одной стороны вопроса:  многое из того,
что современному читателю кажется "естественной 
       
   "Техническое выражение" Николая Тургенева  в  значе-
нии: "враги общественного просвещения".                
нормой", было решительно несовместимо с поведением  де-
кабриста. Поведение это не будет нами описываться в тех
его проявлениях,  которые совпадали с контурами  облика
русского  просвещенного  дворянина начала XIX столетия.
Мы постараемся указать лишь на специфику, которую нало-
жил декабризм на жизненное поведение тех, кого мы назы-
ваем дворянскими революционерами.                      
   Конечно, каждый из декабристов был живым человеком и
в  определенном  смысле  вел себя неповторимым образом:
Рылеев в быту не похож на Пестеля, Орлов - на Н. Турге-
нева  или Чаадаева.  Поведение людей индивидуально,  но
это не отменяет законности изучения таких проблем,  как
"психология  подростка"  (или любого другого возраста),
"психология женщины" (или мужчины) и-в конечном счете -
"психология  человека".  Необходимо дополнить взгляд на
историю как на поле проявления  разнообразных  социаль-
ных,  общеисторических закономерностей рассмотрением ее
как результата "деятельности людей". Без изучения исто-
рико-психологических  механизмов человеческих поступков
мы неизбежно будем оставаться во власти  весьма  схема-
тичных представлений.  И более того, именно то, что ис-
торические закономерности реализуют себя  не  прямо,  а
посредством  психологических  механизмов,  само по себе
есть важнейший механизм истории. Он избавляет ее от фа-
тальной предсказуемости процессов.                     
   Декабристы были в первую очередь людьми действия.  В
этом сказалась и их установка на практическое изменение
политического  бытия России.  В этом проявился и личный
опыт большинства декабристов как боевых  офицеров,  вы-
росших  в  эпоху  общеевропейских  войн и ценивших сме-
лость,  энергию,  предприимчивость, твердость, упорство
не меньше,  чем умение составить тот или иной программ-
ный документ или провести теоретический диспут. Полити-
ческие доктрины интересовали их,  как правило (конечно,
были и исключения - например,  Н. Тургенев), не сами по
себе,  а  как критерии для оценки и выбора определенных
путей действия.  Ориентация именно на деятельность ощу-
щается  в насмешливых словах Лунина о том,  что Пестель
предлагает "...наперед Енциклопедию написать, а потом к
Революции приступить"101.  Даже те из членов тайных об-
ществ, которые были наиболее привычны к штабной работе,
подчеркивали,  что  "порядок  и формы" нужны именно для
"успешнейшего действия" (слова С. Трубецкого).         
   В этом смысле представляется вполне оправданным  то,
что  мы выделим для рассмотрения лишь один аспект - по-
ведение декабриста,  его поступки, а не внутренний эмо-
циональный  мир.  Необходимо  ввести еще одну оговорку:
декабристы были дворянскими революционерами,  поведение
их  было  поведением русских дворян и соответствовало в
существенных своих сторонах нормам,  сложившимся  между
эпохой  Петра I и Отечественной войной 1812 года.  Даже
отрицая сословные формы поведения, борясь с ними, опро-
вергая  их  в теоретических трактатах,  они оказывались
органически с ними  связанными  в  собственной  бытовой
практике.  Если  целью движения было определенное дейс-
твие  (преобразование  русской  действительности),   то
главной формой действия парадоксально оказалось речевое
поведение декабриста. Трудно назвать эпоху русской жиз-
ни,  в которую устная речь:  разговоры, дружеские речи,
беседы,  проповеди, гневные филиппики - играла бы такую
роль.  От  момента зарождения движения,  который Пушкин
метко определил как "дружеские споры" "между Лафитом  и
Клико",  до  трагических выступлений перед Следственным
комитетом декабристы поражают своей "разговорчивостью",
стремлением  к  словесному  закреплению  своих чувств и
мыслей. Пушкин имел основание так охарактеризовать соб-
рание "Союза благоденствия":                           
   Витийством резким   знамениты 
 Сбирались  члены  сей семьи...   
                                            
   (VI, 523)
   Это давало возможность -  с  позиций  более  поздних
норм и представлений - обвинять декабристов во фразерс-
тве и замене дел словами.  Однако не  только  "нигилис-
ты"-шестидесятники,  но и ближайшие современники, порой
во многом разделявшие идеи  декабристов,  склонны  были
высказываться в этом духе. Чацкий с позиций декабризма,
как показала М.  В. Нечкина, упрекает Репетилова в пус-
тословии и фразерстве. Но он и сам не уберегся от тако-
го же упрека со стороны Пушкина: "Все, что говорит он -
очень умно.  Но кому говорит он все это? Фамусову? Ска-
лозубу?  На бале Московским  Бабушкам?  Молчалину?  Это
непростительно. Первый признак умного человека - с пер-
вого взгляду знать,  с кем имеешь дело..." (Письмо к А.
Бестужеву до конца января 1825 года).                  
   П. Вяземский  в  1826 году,  оспаривая правомерность
обвинения декабристов в цареубийстве,  будет  подчерки-
вать, что цареубийство есть действие, поступок. Со сто-
роны же заговорщиков не было сделано,  по  его  мнению,
никаких  попыток перейти от слов к делу.  Он определяет
их поведение как  "убийственную  болтовню"  ("bavardage
atroce")102  и  решительно оспаривает возможность осуж-
дать за слова как за реализованные деяния. Это не толь-
ко юридическая защита жертв неправосудия.  В словах Вя-
земского есть и указания на то,  что "болтовня" в дейс-
твиях  заговорщиков перевешивала "дело".  Свидетельства
этого рода можно было бы умножить.                     
   Было бы,  однако,  решительным заблуждением видеть в
"витийстве резком" лишь слабую сторону декабризма и су-
дить их тем судом,  которым Чернышевский  судил  героев
Тургенева. Задача историка не в "осуждении" или "оправ-
дании" деятелей, имена которых принадлежат истории, а в
попытке объяснения указанной особенности.              
   Современники выделяли  не  только  "разговорчивость"
декабристов - они подчеркивали также резкость и прямоту
их суждений,  безапелляционность приговоров, "неприлич-
ную",  с точки зрения светских норм, тенденцию называть
вещи своими именами,  избегая условностей светских фор-
мулировок.   Декабристов   характеризовало   постоянное
стремление  высказывать  без  обиняков свое мнение,  не
признавая утвержденного ритуала и правил светского  ре-
чевого поведения. Такой резкостью и нарочитым игнориро-
ванием "речевого приличия" прославился  Николай  Турге-
нев. Подчеркнутая несветскость и "бестактность" речево-
го поведения определялась в близких к декабристам  кру-
гах как "спартанское" или "римское" поведение. Оно про-
тивопоставлялось отрицательно оцениваемому "французско-
му".  Темы,  которые  в светской беседе были запретными
или вводились эвфемистически (например,  вопросы  поме-
щичьей власти,  служебного протекционизма), становились
предметом прямого обсуждения.                          
   Дело в том,  что поведение образованного, европеизи-
рованного  дворянского  общества  Александровской эпохи
было принципиально двойственным.  В сфере идей и "идео-
логической речи" усвоены были нормы европейской культу-
ры,  выросшей на почве просветительства XVffl века.  Но
сфера практического поведения, связанная с обычаем, бы-
том,  реальными условиями помещичьего хозяйства, реаль-
ными обстоятельствами службы, выпадала из области "иде-
ологического" осмысления.  Естественно,  в речевой дея-
тельности она связывалась с устной,  разговорной стихи-
ей,  минимально отражаясь в текстах высокой  культурной
ценности.  Таким образом,  создавалась иерархия поведе-
ний, построенная по принципу нарастания культурной цен-
ности. При этом выделялся низший - чисто практический -
пласт,  который с позиции теоретического сознания  "как
бы не существовал".                                    
   Именно такая плюралистичность поведения, возможность
выбора стилей  поведения  в  зависимости  от  ситуации,
двойственность,  заключавшаяся  в разграничении практи-
ческого и идеологического, характеризовала русского пе-
редового  человека  начала XIX века.  И она же отличала
его от дворянского революционера.  (Вопрос этот  весьма
существен,  поскольку нетрудно отделить облик Скотинина
от облика Рылеева, но значительно содержательнее проти-
вопоставить  Рылеева  Дельвигу  или Николая Тургенева -
его брату Александру).                                 
   Декабрист своим поведением отменял  иерархичность  и
стилевое многообразие поступка. Прежде всего отменялось
различие между устной и письменной речью:  высокая упо-
рядоченность, политическая терминолоточность, синтакси-
ческая завершенность  письменной  речи  переносилась  в
устное  употребление.  Фамусов  имел основание сказать,
что Чацкий "говорит как пишет".  В данном случае это не
только поговорка: речь Чацкого резко отличается от слов
других персонажей именно своей книжностью.  Он "говорит
как пишет", поскольку видит мир в его идеологических, а
не бытовых проявлениях.                                
   Одновременно чисто практическое  поведение  делалось
объектом  не  только  осмысления  в терминах и понятиях
идейно-философского ряда. Оно переходило из разряда не-
оцениваемых  действий  в группу поступков,  осмысляемых
как "благородные" и "возвышенные" или "гнусные", "хамс-
кие" (по терминологии Н. Тургенева) и "подлые"*.
       
   "Хам" в политическом лексиконе Н.  Тургенева обозна-
чало "реакционер",  "крепостник",  "враг  просвещения".
См., например, высказывания вроде: "Тьма и хамство вез-
де и всем овладели" - в письме брату Сергею от  10  мая
1817 г. из Петербурга (Декабрист Н. И. Тургенев. Письма
к брату С. И. Тургеневу. М.; Л., 1936, с. 222).        
Приведем один на редкость выразительный пример.  Пушкин
записал характерный разговор: "Дельвиг звал однажды Ры-
леева к девкам.  "Он женат", - отвечал Рылеев. "Так что
же,  - сказал Дельвиг, - разве ты не можешь отобедать
в  ресторации потому только,  что у тебя дома есть кух-
ня?"" (XII, 159).                                      
   Зафиксированный Пушкиным разговор Дельвига и Рылеева
интересен  не столько для реконструкции реально-биогра-
фических черт их поведения (и тот и другой были  живыми
людьми, действия которых могли регулироваться многочис-
ленными факторами и давать на уровне бытовых  поступков
бесчисленное множество вариантов),  сколько для понима-
ния их отношения к самому принципу поведения.          
   Перед нами - столкновение "игрового" и  "серьезного"
отношения к жизни.  Рылеев - человек серьезного поведе-
ния. Не только на уровне высоких идеологических постро-
ений, но и в быту такой подход подразумевает для каждой
значимой ситуации некоторую единственную норму правиль-
ных действий. Дельвиг, как и арзамасцы или члены "Зеле-
ной лампы",  реализует "игровое" поведение, неоднознач-
ное по сути.  В реальную жизнь переносится ситуация иг-
ры, позволяющая считать в определенных случаях допусти-
мой  условную замену "правильного" поведения противопо-
ложным.                                                
   Декабристы культивировали серьезность как норму  по-
ведения.                                               
   Завалишин характерно подчеркивал, что он "был всегда
серьезным" и даже  в  детстве  "никогда  не  играл"103.
Столь  же  отрицательным  было  отношение декабристов к
культуре словесной игры как форме речевого поведения. В
процитированном обмене репликами собеседники,  по сути,
говорят на разных языках:  Дельвиг совсем не предлагает
всерьез воспринимать его слова как декларацию моральных
принципов - его интересует острота  высказывания,  mot.
Рылеев же не может наслаждаться парадоксом там, где об-
суждаются этические истины.  Каждое его высказывание  -
программа.                                             
   С предельной  четкостью  противопоставление  речевой
игры и гражданственности выразил Милонов в послании Жу-
ковскому,  показав, в какой мере эта грань, пролегавшая
внутри лагеря прогрессивной  молодой  литературы,  была
осознана.                                              
   ...останемся мы каждый при своем -                  
   С галиматьею ты, а я с парнасским жалом;            
   Зовись ты Шиллером, зовусь я Ювеналом;              
   Потомство судит нас, а не твои друзья,              
   А Блудов, кажется, меж нами не судья.               
   Тут дан  важный набор противопоставлений:  галиматья
(словесная игра,  самоцельная шутка) - сатира, высокая,
гражданственная и серьезная; Шиллер, чье имя связывает-
ся с фантазией балладных сюжетов - Ювенал, воспринимае-
мый как поэт-гражданин;  суд литературной элиты, мнение
замкнутого кружка* - мнение потомства.  Для того  чтобы
представить во всей полноте смысл начертанной Милоновым
антитезы,  достаточно указать,  что она очень близка  к
критике  Жуковского  Пушкиным  в  начале  1820-х годов,
включая и выпад против Блу-дова (см. письмо Жуковскому,
датируемое 20-ми числами апреля 1825 года).            
   Визит "к девкам", с позиции Дельвига, входит в сферу
бытового поведения, которое никак не соотносится с иде-
ологическим. Возможность быть одним в поэзии и другим в
жизни не воспринимается им как двойственность и не бро-
сает  тени  на  характер  в целом.  Поведение Рылеева в
принципе едино, и для него такой поступок был бы равно-
силен  теоретическому  признанию права человека на амо-
ральность.  То, что для Дельвига вообще не имеет значе-
ния (не является знаком), для Рылеева было бы носителем
идеологического содержания.  Так разница между свободо-
любцем  Дельвигом  и  революционером  Рылеевым рельефно
проявляется не только на уровне идей или  теоретических
концепций, но и в природе их бытового поведения.       
   Карамзинизм утвердил многообразие поведений, их сме-
ну как норму поэтического отношения к  жизни.  Карамзин
писал:                                                 
   Чувствительной душе  не  сродно  ль изменяться?
  Она мягка как воск,  как зеркало ясна... 
 ...Нельзя ей для тебя единою казаться.105
                               
   Напротив того  -  для  романтизма  поэтическим  было
единство поведения,  независимость поступков от обстоя-
тельств. "Один - он был везде, холодный, неизменный..."
- писал Лермонтов о Наполеоне.  "Будь самим  собою",  -
писал А. Бестужев Пушкину. Священник Мысловский, харак-
теризуя поведение Пестеля на следствии, отмечал:       
   "Везде и всегда был равен себе самому;  ничто не ко-
лебало твердости его".                                 
   "Единство стиля"  в  поведении декабриста имело сво-
еобразную особенность - общую "литературность"  поведе-
ния  романтиков,  стремление все поступки рассматривать
как знаковые.  Это, с одной стороны, приводило к увели-
чению роли жестов в бытовом поведении. (Жест - действие
или поступок,  имеющий не столько практическую  направ-
ленность,  сколько  некоторое  значение;  жест - всегда
знак и символ.  Поэтому всякое действие на сцене, вклю-
чая и действие, имитирующее пол-
                       
   Шиллер здесь - автор баллад,  переводимых Жуковским;
ср.  в статье Кюхельбекера "О  направлении  нашей  поэ-
зии..." презрительный отзыв о Шиллере как авторе баллад
и образце Жуковского - "недозревший Шиллер".  Кюхельбе-
кер В. О направлении нашей поэзии, особенно лирической,
в последнее десятилетие.  - В кн.:  Декабристы. Поэзия,
драматургия, проза, публицистика, литературная критика.
М.; Л., 1951, с. 552. О том, какое раздражение вызывала
обычная  для карамзинистов ссылка на мнение "знаменитых
друзей" вне их лагеря,  откровенно  писал  Н.  Полевой:
"Слова:  знаменитые друзья,  или просто знаменитые,  на
условном тогдашнем языке имело особенное значение" (По-
левой Н. Материалы по истории русской литературы и жур-
налистики тридцатых годов, с. 153).                    
ную освобожденность от театральности, полную естествен-
ность,  - есть жест;  значение его - замысел автора.  И
наоборот: жестовое поведение всегда в той или иной сте-
пени кажется театрализованным.) С  этой  точки  зрения,
бытовое поведение декабриста представилось бы современ-
ному наблюдателю театральным,  рассчитанным на зрителя.
Следует сразу же сказать, что "театральность" поведения
в предлагаемом здесь смысле никак не означает его неис-
кренности или каких-либо иных негативных характеристик.
Это лишь указание,  что  поведение  получает  некоторый
сверхбытовой смысл,  причем оцениваются не сами поступ-
ки, а их символическое значение.                       
   Однако подчеркнутое внимание к слову, жесту, поведе-
нию в целом,  которое придает ему,  в наших глазах, ха-
рактер театрализованное(tm), для самого декабриста свя-
зывалось  с восприятием себя как исторического лица,  а
своих поступков - как исторических. Вступление в тайное
общество осознавалось декабристом как переход в мир ис-
торических лиц.  Тайное общество - союз великих  людей.
Поведение  же великого человека должно коренным образом
отличаться от обыденной жизни пошлого человечества. Оно
принадлежит Истории и будет изучаться философами,  вос-
певаться поэтами.                                      
   Осознание себя  как  исторического  лица  заставляло
оценивать свою жизнь как цепь сюжетов для будущих исто-
риков,  а вслед за ними - поэтов, художников, драматур-
гов. С этой позиции в оценку собственной реальной жизни
невольно вмешивался взгляд со стороны - с точки  зрения
потомства.  Потомок - зритель и судья того, что великие
люди разыгрывают на арене истории.  И декабрист  всегда
ощущает  себя на высокой исторической сцене.  Отчетливо
это чувство проявилось в словах самого молодого из  де-
кабристов,  Александра Одоевского,  с которыми он вышел
из квартиры Рылеева на Сенатскую площадь: "Умрем, брат-
цы, ах, как славно умрем!" С точки зрения политического
деятеля,  общая гибель связана с неудачей,  провалом и,
следовательно,  может вызывать лишь горькие чувства. Но
с точки зрения грядущего историка,  поэта  или  трагика
героическая смерть может выглядеть величественнее,  чем
прозаическая победа.                                   
   "Литературность" и  "театральность"   практического,
будничного  поведения приводила к перемещению привычных
смысловых связей. В обычной жизни слово вызывает посту-
пок:  сказанное  словами получает реальное завершение в
действии. В жизненном поведении декабриста, как на сце-
не,  порядок оказывается противоположным:  поступок как
практическое действие увенчивался Словом - его  итогом,
оценкой,  раскрытием его символического смысла. То, что
сделано,  но осталось не названным в теоретической дек-
ламации, в записи историка или в каком-либо еще тексте,
- пропало для памяти потомства и как бы не  существует.
В  жизни  слово существует,  если влечет за собой дейс-
твие,  - в воззрениях декабриста  поступок  существует,
если  увенчивается Словом.  Чуждый романтизму Гёте про-
возгласит в "Фаусте",  перефразируя Библию:  "В  начале
было  Дело".  Для просветителя XVIII века в начале было
Слово. Для декабриста Слово было и началом, и венцом, и
импульсом к историческому действию,  и его высшим смыс-
лом.                                                   
   Бытовой язык светского общества был разнообразно эв-
фемистичен. Вспомним знаменитое гоголевское "я облегчи-
ла себе нос",  заменявшее в речи провинциальных дам на-
зывание  "неприличных"  действий.  Связь такого языка с
карамзинизмом отчетливо улавливалась современниками. Не
случайно и литературному языку карамзинистов,  и светс-
кой речи уже в декабристскую эпоху предъявлялось одно и
то  же  обвинение  - в жеманстве.  Тенденция ослаблять,
"разбалтывать" связь между словом и тем,  что оно обоз-
начает,  позже вызывала у Л. Толстого устойчиво отрица-
тельное  отношение  как  проявление  лицемерия  в  речи
светских людей.                                        
   На том же принципе словесного "облагораживания" низ-
кой деятельности  строилась  чиновническая  подьяческая
речь  с ее "барашком в бумажке",  означающим взятку,  и
эвфемистическим "надо  доложить"  в  значении  "следует
увеличить  сумму",  специфическими  значениями глаголов
"давать" и "брать".  Вспомним хор чиновников в  "Ябеде"
Капниста:  "Бери,  большой тут нет науки..." Вяземский,
комментируя эти стихи,  писал: "Тут дальнейших объясне-
ний не требуется:  известно,  о каком бранье речь идет.
Глагол пить также само собой равняется  глаголу  пьянс-
твовать...   Другой начальник говорил,  что когда
приходится ему подписывать формулярные списки и вносить
в  определенные  графы слово достоин и способен,  часто
хотелось бы ему прибавить: "способен ко всякой гадости,
достоин всякого презрения""106.                        
   На этой  основе происходило порой перерастание прак-
тического языка канцелярий в тайный язык,  напоминающий
жреческий язык для посвященных.  От посетителя требова-
лось не  только  выполнение  некоторых  действий  (дача
взятки), но и умение разгадать загадки, поскольку по их
принципу строилась речь чиновников.  На этом  построен,
например,  разговор  Варравина и Муромского в "Деле" А.
Сухово-Кобылина. Образец такого же приказного языка на-
ходим у А. Чехова:                                     
   " - Дай-ка нам,  братец, полдиковинки и двадцать че-
тыре неприятности.                                     
   Половой немного погодя подал на  подносе  полбутылки
водки и несколько тарелок с разнообразными закусками. -
Вот что,  любезный,  - сказал ему Початкин, - дай-ка ты
нам  порцию главного мастера клеветы и злословия с кар-
тофельным пюре" .                                      
   Однако отказ от эвфемизмов, требование называть вещи
своими  именами не сделали лексику декабриста стилисти-
чески "низкой",  вульгарной или  даже  просто  бытовой.
Достаточно сопоставить стиль речей Чацкого и московских
"старух" и "стариков", чтобы понять еще одно резкое от-
личие декабристского языка от языка света. Язык Чацкого
книжен и патетичен, язык "грибоедовской Москвы" - сочен
и  привлекает нас сейчас богатством смысловых оттенков.
Но с позиций самого Грибоедова,  речи Чацкого - патети-
ческий и гневный язык гражданина, а Москва говорит язы-
ком "старух зловещих, стариков".                       
   И наконец,  слово декабриста - всегда слово,  гласно
сказанное. Декабрист публично называет вещи своими име-
нами, "гремит" на балу и в обществе, поскольку именно в
таком  назывании  видит  освобождение человека и начало
преобразований.  Федор Глинка - один из  активнейших  и
трогательно благородных людей эпохи,  писатель,  боевой
офицер, полковник гвардии и полунищий бессребреник, идя
на бал, записывает:                                    
   "Порицать 1) Аракчеева и Долгорукова, 2) военные по-
селения,  3) рабство и палки,  4) леность  вельмож,  5)
слепую  доверенность  к правителям канцелярий..."108 Он
идет на бал как на кафедру - "греметь" и  поучать.  Тут
же  на балу он оглашает случаи крепостнических злоупот-
реблений и организует подписки для выкупа на волю  кре-
постного поэта или скрипача. Конечно, такое поведение в
свете казалось наивным и смешным.  Простодушен Ф. Глин-
ка, "неуклюж" В. Кюхельбекер, неловок и "бестактен" Пь-
ер Безухов в "Войне и мире".  Однако прямолинейность  и
даже некоторая наивность,  способность попадать в смеш-
ные,  со светской точки зрения,  положения были так  же
совместимы  с  поведением  декабриста,  как и резкость,
гордость и даже  романтическое  высокомерие.  Поведение
декабриста  абсолютно исключает вовсе не эти "страннос-
ти",  а уклончивость, игру оценками, способность "попа-
дать в тон" - не только в духе Молчалина,  но и в стиле
Петра Степановича Верховенского из "Бесов"  Достоевско-
го.                                                    
   Все эти  особенности  речевого поведения декабриста,
по сути дела,  глубоко парадоксальны, так как находятся
в сложном и противоречивом отношении к проблеме конспи-
рации, подпольной деятельности.                        
   Революционер - всегда разрушитель и  борец.  Поэтому
без  понятия  конспиративности  революционности быть не
может.  Вместе с  тем,  однако,  положение  подпольщика
очень сложно соотносится с бытом и принятым поведением.
Конспиратор вне круга "своих",  погруженный в мир враж-
дебного ему общества, может вести себя двумя способами.
   Первый способ - романтический: оставаясь конспирато-
ром,  революционер не только не скрывает в обществе та-
инственного характера своей жизни,  но,  напротив, вся-
чески его подчеркивает. Он не "нисходит" до того, чтобы
прятать от общества свои убеждения, и, вступая в проти-
воречие с  самой  сущностью  конспирации,  театрализует
свою речь,  интонации,  жесты, одежду и т. д. Это - ха-
рактерная черта романтической революционности.  Так, М.
В. Петрашевский в 1840-х годах шокировал общество и од-
новременно привлекал к себе его  внимание  подчеркнутой
экстравагантностью  одежды (квадратный цилиндр!) и пос-
тупков. В интересующее нас время Ник. Тургенев подводил
под  такое нарочитое нарушение конспиративности своеоб-
разную теорию.  Он говорил,  что свободные взгляды были
приобретены молодежью не для того, чтобы нравиться "ха-
мам". Не случайно в эпоху декабризма конспирация прояв-
лялась в том,  чтобы скрывать от "гасильников" конкрет-
ные решения и планы тайного общества, но самый факт су-
ществования общества и даже его состав,  список револю-
ционеров-"конспираторов" практически не был секретным.
Он  был  известен и императору,  и очень широкому кругу
лиц. Не случайно в дальнейшем, в 1821 году, декабристам
пришлось  прибегнуть  к фиктивному роспуску тайного об-
щества,  чтобы воскресить совсем исчезнувшую  конспира-
цию.                                                   
   Перед нами - странная,  парадоксальная ситуация, ко-
торая впоследствии будет часто сбивать с толку  истори-
ков:  декабристы выступают как странные "неконспиратив-
ные конспираторы", члены тайных обществ, которые счита-
ют неблагородным делать из своих взглядов тайну. Позже,
во время следствия,  некоторые, нарочито смешивая конс-
пирирование  с  ложью,  будут  играть  на декабристском
представлении о неразрывности правдивости и чести. Иск-
ренность декабристов на следствии, до сих пор повергаю-
щая в изумление исследователей,  логически вытекала  из
убежденности дворянских революционеров в том, что нет и
не может быть разных видов честности.                  
   Второй, не романтический  ("реалистический")  способ
жизни  революционера  связывает конспирацию с правом на
двойное поведение. Чернышевский вводит в роман "Что де-
лать?" свой вымышленный разговор с Рахметовым. Рахметов
повергает повествователя в недоумение  заявлением:  "Вы
или лгун,  или подлец".  Если перевести эти слова с ус-
ловно-конспиративного языка на реально-политический, то
они должны читаться так:  "Вы или конспиратор (^лжец"),
или пустой болтун-либерал ("подлец")".  Таким  образом,
конспиративность  прямо  подразумевает  необходимость и
оправданность неискренности ("лжи") в отношениях с  по-
литическими противниками.  Искренность в этих ситуациях
вызывает презрение как политическая незрелость и  прек-
раснодушие.  Нормой для революционера оказывается жизнь
в двойном мире - высокой моральности со "своими" и раз-
решенного аморализма в отношениях с прр-тивниками.     
   Романтиков XX века (типа Андрея Белого) мучили обра-
зы революционера-конспиратора,  сыщика-конспиратора как
людей-двойников (традиция,  восходящая к Ф. Достоевско-
му).  Для  романтика  декабристской  эпохи  конспирация
всегда оставалась чем-то вынужденным и сомнительным. Ей
противостояла героическая публичность открытого  агита-
ционного жеста.                                        
   Может показаться,  что  эта характеристика применима
не к декабристу вообще, а лишь к деятелям периода "Сою-
за благоденствия", когда "витийство на балах" входило в
установку общества.  Известно,  что в  ходе  дальнейшей
тактической  эволюции тайных обществ акцент был перене-
сен на конспирацию.  Новая тактика  заменила  светского
пропагандиста заговорщиком.                            
   Однако изменение в области тактики борьбы не привело
к коренному сдвигу в стиле поведения.  Становясь  заго-
ворщиком  и  конспиратором,  декабрист не начинал вести
себя в салоне "как все". Никакие конспиративные цели не
могли его склонить к поведению Молчалина. Выражая оцен-
ку уже не пламенной тирадой, а презрительным словом или
гримасой,  он оставался в бытовом поведении "карбонари-
ем".  Поскольку бытовое поведение не могло быть предме-
том для прямых политических обвинений,  его не прятали,
а наоборот - подчеркивали,  превращая в некоторый опоз-
навательный знак.                                      
   Д. И. Завалишин, прибыв в Петербург из кругосветного
плавания в 1824 году,  повел себя так (причем именно  в
сфере бытового поведения:                              
   он отказался  воспользоваться рекомендательным пись-
мом к Аракчееву), что последний сказал Батенькову: "Так
это-то Завалишин. Ну послушай же, Гаврило Степаныч, что
я тебе скажу:  он должно быть  или  величайший  гордец,
весь  в  своего батюшку,  или либерал"109.  Характерно,
что,  по представлению Аракчеева,  "гордец" и "либерал"
должны себя вести одинаково.  Любопытно и другое: своим
поведением Завалишин,  еще не успев вступить на полити-
ческое поприще, себя демаскировал. Однако никому из его
друзей-декабристов не пришло в голову  обвинять  его  в
этом, хотя они были уже не восторженными пропагандиста-
ми эпохи "Союза благоденствия", а конспираторами, гото-
вившимися к решительным выступлениям. Напротив, если бы
Завалишин,  проявив умение  маскировки,  отправился  на
поклон  к  Аракчееву,  поведение его,  вероятнее всего,
вызвало бы осуждение, а сам он возбудил бы к себе недо-
верие.  Характерно, что близость Батенькова к Аракчееву
вызывала неодобрение в кругах заговорщиков.            
   Показателен и такой пример.  Катенин в 1824 году  не
одобряет характер Чацкого именно за те черты "пропаган-
диста на балу",  в которых М.  В.  Нечкина  справедливо
увидела отражение тактических приемов "Союза благоденс-
твия".  "Этот Чацкий,  - пишет Катенин, - главное лицо.
Автор вывел его con amore, и по мнению автора, в Чацком
все достоинства и нет порока,  но по мнению  моему,  он

говорит  много,  бранит все и проповедует некстати"110.
Однако всего за несколько месяцев до этого высказывания
Катенин, убеждая своего друга Бахтина выступать в лите-
ратурной полемике открыто,  без псевдонимов, с исключи-
тельной  прямотой  сформулировал  требование  не только
словами,  но и всем поведением открыто  демонстрировать
убеждения: "Обязанность теперь стоять за себя и за пра-
вое дело,  говорить истину не заикаясь,  смело  хвалить
хорошее и обличать дурное,  не только в книгах,  но и в
поступках (курсив мой.  - Ю.  Л.),  повторять сказанное
им,  повторять непременно, чтобы плуты не могли притво-
ряться, будто не слыхали, заставить их сбросить личину,
выйти на поединок и, как выйдут, забить их до полусмер-
ти"111.                                                
   Нужды нет,  что под "правым делом"  Катенин  понимал
пропаганду  своей  литературной программы и собственных
заслуг перед словесностью.  Для того  чтобы  личностное
содержание можно было облекать в такие слова,  сами эти
выражения должны были уже сделаться,  в своем общем со-
держании, паролем целого поколения.                    
   То, что именно бытовое поведение в целом ряде случа-
ев позволяло молодым  либералам  отличить  "своего"  от
"гасильника",  характерно именно для дворянской культу-
ры,  создавшей чрезвычайно сложную и разветвленную сис-
тему  знаков  поведения.  Однако в этом же проявились и
специфические черты, отличающие декабриста как дворянс-
кого революционера.  Характерно,  что бытовое поведение
сделалось одним из критериев отбора  кандидатов  в  об-
щество.  Именно  на этой основе возникало специфическое
для декабристов рыцарство,  которое,  с одной  стороны,
определило  нравственное обаяние декабристской традиции
в русской культуре,  а с другой - сослужило  им  плохую
службу  в  трагических  условиях следствия и неожиданно
обернулось нестойкостью.  Декабристы не были психологи-
чески подготовлены к тому, чтобы действовать в условиях
узаконенной подлости.                                  
   Элементы поведения образуют иерархию:  жест - посту-
пок  - поведенческий текст.  Последний следует понимать
как законченную цепь осмысленных поступков, заключенную
между намерением и результатом.                        
   Каждодневное поведение  декабриста не может быть по-
нято без рассмотрения не только жестов и поступков,  но
и отдельных и законченных единиц более высокого порядка
- поведенческих текстов.                               
   Подобно тому,  как жест и поступок дворянского рево-
люционера  получали  для него и окружающих смысл,  пос-
кольку имели своим значением слово,  любая цепь поступ-
ков становилась текстом (приобретала значение), если ее
можно было прояснить связью с определенным литературным
сюжетом. Гибель Цезаря и подвиг Катона, пророк, облича-
ющий и проповедующий,  Тиртей,  Оссиан или Баян, поющие
перед  воинами накануне битвы (последний сюжет был соз-
дан Нарежным),  Гектор, уходящий на бой и прощающийся с
Андромахой,  -  таковы  были сюжеты,  которые придавали
смысл той или иной цепочке бытовых поступков.          
   Такой подход подразумевал "укрупнение" всего поведе-
ния,  распределение  между  реальными знакомыми типовых
литературных масок,  идеализацию места  и  пространства
действия (реальное пространство осмыслялось через лите-
ратурное).  Так,  Петербург в послании Пушкина Глинке -
Афины, сам Ф. Глинка - Аристид. Это не только результат
трансформации жизненной ситуации в стихах Пушкина в ли-
тературную.  Активно  происходит и противоположный про-
цесс: в жизненной ситуации становится значимым (и, сле-
довательно, заметным для участников) то, что может быть
отнесено к литературному сюжету. Так, Катенин аттестует
себя приятелю своему Н. И. Бахтину в 1821 году как сос-
ланного "недалеко от  Сибири"112.  Этот  географический
абсурд (Костромская губерния,  куда был сослан Катенин,
ближе не только к Москве,  но и к Петербургу, чем к Си-
бири, это ясно и Катенину, и его корреспонденту) объяс-
няется тем,  что Сибирь уже вошла к этому времени в ли-
тературные сюжеты и в устную мифологию русской культуры
как место ссылки,  она ассоциировалась в этой  связи  с
десятками  исторических  имен (в Сибирь приведет Рылеев
своего Войнаровского, а Пушкин - самого себя в "Вообра-
жаемом разговоре с Александром I").  Кострома же в этом
отношении ни с чем не ассоциируется. Следовательно, по-
добно тому как Афины означают Петербург, Кострома озна-
чает Сибирь, то есть ссылку.                           
   Отношение различных типов искусства к поведению  че-
ловека строится по-разному. Оправданием реалистического
сюжета служит утверждение,  что именно так  ведут  себя
люди в действительности. Классицизм полагал, что по об-
разцам искусства люди должны вести себя в идеальном ми-
ре.  Романтизм  предписывал  читателю поведение,  в том
числе и  бытовое.  При  кажущемся  сходстве  второго  и
третьего  принципов,  разница между ними весьма сущест-
венна. Идеальное поведение героя классицизма реализует-
ся  в  идеальном  же пространстве литературного текста.
Попытаться перенести его в жизнь  может  лишь  исключи-
тельный человек, возвысившийся до идеала. Для большинс-
тва же читателей и зрителей классицистического произве-
дения  поведение  литературных персонажей - лишь возвы-
шенный идеал, долженствующий облагородить их практичес-
кое поведение, но отнюдь не воплотиться в нем.         
   Романтическое поведение  в этом отношении более дос-
тупно.  Оно включает в себя не только литературные доб-
родетели,  но и литературные пороки (например,  эгоизм,
преувеличенная демонстрация которого  входила  в  норму
"бытового байронизма":                                 
   Лорд Байрон  прихотью  удачной 
Облек в унылый романтизм  
   И безнадежный эгоизм.
   (3, XII)
   Уже то,  что литературным героем романтизма был сов-
ременник,  существенно  облегчало  подход  к тексту как
программе реального будущего поведения читателя.  Герои
Байрона  и Пушкина-романтика,  Марлинского и Лермонтова
порождали целую фалангу подражателей из  числа  молодых
офицеров и чиновников,  которые перенимали жесты, мими-
ку, манеру поведения литературных персонажей. Если реа-
листическое произведение подражает действительности, то
в случае с романтизмом  сама  действительность  спешила
подражать литературе.  Для реализма характерно, что оп-
ределенный тип поведения рождается  в  жизни,  а  потом
проникает  на  страницы  литературных  текстов (умением
подметить в самой жизни зарождение новых норм  сознания
и поведения славился,  например, И. Тургенев). В роман-
тическом произведении новый тип человеческого поведения
зарождается  на  страницах  текста и оттуда переходит в
жизнь.                                                 
   Разумеется, отношение романтического поведения в ли-
тературе и в жизни тоже достаточно сложно и не единооб-
разно.  Прежде всего,  сам "высокий" романтизм Байрона,
Пушкина,  Рылеева  или Лермонтова довольно быстро обрел
своих двойников - романтизм опошлившийся и  романтичес-
кую автопародию. Коренное отличие последних от "высоко-
го" романтизма - это отличие  вторичного  искусства  от
первичного.  Романтический поэт воссоздает в своем про-
изведении трагические и гигантские, возведенные к абсо-
люту законы мира - пародийные или опошленные произведе-
ния воссоздают романтическое воссоздание законов  мира.
Это  - изображения изображений или подражания изображе-
ниям. Подлинно романтический мир Байрона или Лермонтова
всегда  являлся  как  шокирующий  своей неожиданностью,
"бьющий" читателя непредсказуемостью. Романтический по-
эт никогда не знает,  что такое завершенность, не приз-
нает ее,  и сам,  как Лермонтов или Гейне, готов первым
осмеять  "законченный",-лишенный  непредсказуемости ро-
мантизм. Не случайно никто не создал столько пародий на
романтизм,  как сами романтики. Псевдоромантический мир
подражаний романтизма романтизму  насквозь  состоит  из
штампов,  и  потому невозможно писать "как Лермонтов" и
очень легко подражать ученикам Марлинского.            
   И в области читательского  поведения  также  имелось
коренное различие между высоким романтизмом и его опош-
ленными двойниками.  Поведение декабристов и жен декаб-
ристов,  хотя и вдохновленное литературой, было в прин-
ципе непредсказуемым.  Не случайно в Петербурге  долгое
время были уверены, что жены ссыльных или совсем не по-
едут в Сибирь,  или вскоре вернутся.  Генерал  Раевский
проявил глубокое понимание своей дочери Марии: умирая с
портретом дочери в руках,  он сказал,  что она -  самая
удивительная  из всех известных ему женщин ("удивитель-
ное" поведение - высшая похвала).                      
   "Массовый" романтизм поведения читателей Марлинского
был, в основах своих, подражанием подражанию. Даже ори-
ентируясь на "мир Лермонтова", он реально воссоздавал в
своем поведении мир эпигонов романтизма, хотя, повторяя
слова,  жесты, поступки их героев, субъективно мог ощу-
щать себя "истинно романтической" личностью.  Совсем не
случайно бытовой двойник  романтического  героя  уже  в
1840-х годах сделался предметом иронического разоблаче-
ния Некрасова, Тургенева, Гончарова:                   
   Его любимый идеал                                   
   Был Александр Марлинский,                           
   Но он всему предпочитал                             
   Театр Александрийский.113                           
   Это был человек опошленного, предельно предсказуемо-
го  поведения.  Трагизм дуэли Лермонтова,  в частности,
связан с тем, что его противник был типичным "читателем
романтизма" - из тех,  о которых писал Некрасов. Как за
романтизмом шел его опошленный двойник,  а за Печориным
- Грушницкий, так за Лермонтовым следовал Мартынов. Ро-
мантик Мартынов был  самым  предсказуемым  человеком  в
лермонтовском окружении. Декабристы были романтическими
героями, а декабристки - романтическими женщинами. Мар-
тынов  изображал романтического героя.  Люди этого типа
могли подражать Лермонтову,  но они всегда  прочитывали
его как Марлинского.  Романтический поэт был убит чита-
телем - подражателем романтизма. И это не случайно, по-
тому  что  для романтического поэта "сниженный" двойник
его героев - всегда пошляк,  а для пошлости нет  ничего
более  оскорбительного,  чем  быть  опознанной как пош-
лость.                                                 
   Поведение декабриста,  как говорилось, было отмечено
печатью романтизма: поступки и поведенческие тексты оп-
ределялись сюжетами литературных произведений, типовыми
литературными ситуациями или же именами, суггестировав-
шими в себе сюжеты.  В этом смысле восклицание Пушкина:
"Вот  Кесарь  -  где же Брут?" - легко расшифровывалось
как программа будущего поступка.                       
   Характерно, что только обращение к некоторым литера-
турным  образцам позволяет нам в ряде случаев расшифро-
вать загадочные,  с иной точки зрения,  поступки  людей
той эпохи.  Так, например, современников, а затем и ис-
ториков неоднократно ставил в тупик поступок П. Я. Чаа-
даева,  вышедшего  в отставку в самом разгаре служебных
успехов,  после свидания с царем в Троппау в 1820 году.
Как  известно,  Чаадаев  был адъютантом командира гвар-
дейского корпуса генерал-адъютанта И.  В. Васильчикова.
После  "семеновской  истории" он вызвался отвезти Алек-
сандру I, находившемуся на конгрессе в Троппау, донесе-
ние о бунте в гвардии.  Современники увидели в этом же-
лание выдвинуться за счет несчастья товарищей и  бывших
однополчан  (в  1812  году Чаадаев служил в Семеновском
полку).                                                
   Если такой поступок со стороны известного своим бла-
городством  Чаадаева показался необъяснимым,  то неожи-
данный выход его в отставку вскоре после свидания с им-
ператором  вообще поставил всех в тупик.  Сам Чаадаев в
письме к своей тетке А.  М. Щербатовой от 2 января 1821
года так объяснял свой поступок:  "На этот раз, дорогая
тетушка,  пишу вам,  чтобы сообщить положительным обра-
зом, что я подал в отставку...  Моя просьба вызва-
ла среди некоторых настоящую сенсацию. Сначала не хоте-
ли верить,  что я прошу о ней серьезно,  затем пришлось
поверить,  но до сих пор никак не могут понять,  как  я
мог решиться на это в ту минуту, когда я должен был по-
лучить то,  чего,  казалось,  я желал,  чего так желает
весь  свет и что получить молодому человеку в моем чине
считается самым лестным...Дело в том, что я дейс-
твительно  должен  был быть назначен флигель-адъютантом
по возвращении Императора,  по крайней мере  по  словам
Васильчикова.  Я  нашел  более забавным пренебречь этой
милостью,  чем получить ее. Меня забавляло выказать мое
презрение людям, которые всех презирают"114.           
   А. Лебедев  считает,  что этим письмом Чаадаев стре-
мился "успокоить тетушку",  якобы весьма заинтересован-
ную в придворных успехах племянника. Это представляется
весьма сомнительным:  дочери известного фрондера  князя
М. Щербатова не нужно было объяснять смысл аристократи-
ческого презрения к придворному карьеризму. Если бы Ча-
адаев вышел в отставку и поселился в Москве большим ба-
рином, фрондирующим членом Английского клуба, поведение
его не казалось бы современникам загадочным,  а тетушке
- предосудительным. Но в том-то и дело, что его заинте-
ресованность в службе была известна,  что он явно домо-
гался личного свидания с государем, форсируя свою карь-
еру,  шел  на конфликт с общественным мнением и вызывал
зависть и злобу тех сотоварищей по службе,  которых  он
"обходил" вопреки старшинству. Следует помнить, что по-
рядок служебных повышений по старшинству службы был не-
писаным,  но исключительно строго соблюдавшимся законом
продвижения по лестнице чинов.  Обходить его противоре-
чило кодексу товарищества и воспринималось в офицерской
среде как нарушение правил чести.                      
   Именно соединение явной заинтересованности в карьере
-  быстрой и обращающей на себя внимание - с доброволь-
ной отставкой перед тем,  как эти  усилия  должны  были
блистательно  увенчаться,  составляет  загадку поступка
Чаадаева.  Племянник Чаадаева М.  Жихарев позже вспоми-
нал:  "Васильчиков  с донесением к государю отправил...
Чаадаева,  несмотря на то, что Чаадаев был младший адъ-
ютант и что ехать следовало бы старшему".  И далее: "По
возвращении [Чаадаева] в Петербург, чуть ли не по всему
гвардейскому  корпусу  последовал против него всеобщий,
мгновенный взрыв неудовольствия,  для чего он принял на
себя  поездку  в  Троппау и донесение государю о .семе-
новской истории". Ему, говорили, не только не следовало
ехать, не только не следовало на поездку набиваться, но
должно было ее всячески от себя  отклонять".  И  далее:
"Что вместо того,  чтобы от поездки отказываться, он ее
искал и добивался, для меня также не подлежит сомнению.
В  этом  несчастном случае он уступил прирожденной сла-
бости непомерного тщеславия; я не думаю, чтобы при отъ-
езде  его из Петербурга перед его воображением блистали
флигель-адъютантские  вензеля  на   эполетах   столько,
сколько сверкало очарование близкого отношения,  корот-
кого разговора,  тесного сближения  с  императором"115.
Жихареву, конечно, был недоступен внутренний мир Чаада-
ева,  но многое он знал лучше других  современников,  и
слова его заслуживают внимания.                        
   Ю. Тынянов считает,  что во время свидания в Троппау
Чаадаев пытался объяснить царю связь "семеновской исто-
рии"  с крепостным правом и склонить Александра на путь
реформ. Идеи Чаадаева, по мнению Тынянова, не встретили
сочувствия у царя, и это повлекло разрыв. "Неприятность
встречи с царем и доклада ему была  слишком  очевидна".
Далее Тынянов называет эту встречу "катастрофой"116.  К
этой гипотезе присоединяется и А. Лебедев.             
   Догадка Тынянова,  хотя она и убедительнее всех дру-
гих предлагавшихся до сих пор объяснений,  имеет уязви-
мое звено:  ведь разрыв между императором  и  Чаадаевым
последовал  не сразу после встречи и доклада в Троппау.
Напротив того,  значительное повышение по службе, кото-
рое должно было стать следствием свидания,  равно как и
то, что после повышения Чаадаев оказался бы в свите им-
ператора, свидетельствует о том, что разговор императо-
ра и Чаадаева не был причиной разрыва и  взаимного  ох-
лаждения.  Доклад Чаадаева в Троппау трудно истолковать
как служебную катастрофу.  "Падение" Чаадаева,  видимо,
началось позже:  царь,  вероятно, был неприятно изумлен
неожиданным прошением об отставке,  а затем раздражение
его  было  дополнено упомянутым выше письмом Чаадаева к
тетушке, перехваченным на почте. Хотя слова Чаадаева об
его презрении к людям, которые всех презирают, метили в
начальника Чаадаева,  Васильчикова,  император  мог  их
принять на свой счет. Да и весь тон письма ему, вероят-
но,  показался недопустимым.  Видимо,  это  и  были  те
"весьма"  для  Чаадаева "невыгодные" сведения о нем,  о
которых писал князь Волконский Васильчикову  4  февраля
1821  года  и в результате которых Александр I распоря-
дился отставить Чаадаева без производства  в  следующий
чин.  Тогда же император "изволил отзываться о сем офи-
цере весьма с невыгодной стороны",  как  позже  доносил
великий князь Константин Павлович Николаю I.           
   Таким образом, нельзя рассматривать отставку как ре-
зультат конфликта с императором,  поскольку самый конф-
ликт был результатом отставки.                         

К титульной странице
Вперед
Назад
Используются технологии uCoz