На первую страницу
Содержание Что такое духовные стихи?
Излюбленные сюжеты
Небесные силы
Троица
Христос
Богородица
Ангелы и святые
Мать-Земля
Жизнь человеческая
Грешный мир
Нравственный закон
Церковь
Святость
Страшный суд
Заключение

Приложение
Г. П. Федотов
Стихи духовные
(Русская народная вера по духовным стихам)

- М.: Прогресс, Гнозис, 1991.

Жизнь человеческая
 С. 79-104
Комментарии  (А.Л.Топорков)
Грешный мир

Природа безгрешна и свята. Но человек сквернит землю и обременяет ее тяжестью грехов. Его жизнь тяжка и беспросветна; она слагается из беспрерывных страданий. Отсюда эти слезы, которые застилают глаза певца даже тогда, когда он говорит о чистой красоте. Его оценка человеческой жизни категорична и исполнена глубокого пессимизма. Недаром космология Голубиной книги кончается горькой притчей о Правде и Кривде, в которой мы должны видеть основной опыт социальной философии народа 1. В виде двух зайцев (или двух зверей), белого и серого, Правда и Кривда ведут между собой вековечную борьбу.

Правда Кривду переспорила,
Правда пошла к Богу на небо 2,
К самому Христу, Царю Небесному,
Оставалась Кривда на сырой земле.         (I, 282)
Иногда даже
Кривда Правду одолела         (I, 314)
или:
Правда от Кривды отступилася.         (328)

Но исход от этого не меняется: Кривда остается на земле. Иногда это торжество Кривды на земле относится к последним, эсхатологическим временам:

При последнем будет при времени,
При восьмой будет при тысяче,
Правда будет взята Богом с земли на небо,
А Кривда пойдет она по всей земли.         (292)
Но так как восьмая тысяча лет давно идет 3, то мы живем в царстве Кривды.
Было добро, да миновалося,
Будет добро, того долго ждать,         (5, 122)

Ярко изображаются последствия торжества Кривды:

От Кривды земля восколебалася,
От того народ весь возмущается;
От Кривды стал народ неправильный,
Неправильный стал, злопамятный:
Они друг друга обмануть хотят,
Друг друга поесть хотят.         (I, 305)

Особенное внимание обращается певцом на социальную неправду:

От того стали суды неправые...
Пошла Кривда по бедным людям,
По сироточкам, по вдовочкам.

Этот социальный пессимизм народа находит себе яркое отражение в стихе о Вознесении. Прощаясь с миром, Христос хочет наградить нищих, свою «меньшую братию»: дать им «гору золотую». Но Иван (один из трех святых Иванов) возражает:

Не давай нищим гору золотую…
Зазнают гору князья и бояре,
Зазнают гору пастыри и власти,
Зазнают гору торговые гости;
Отоймут у них гору золотую.         (Вар., 60, 64, 66; Бес., I, I)

Из всех притч Господних, из всех евангельских повествований только сказание о Лазаре запало в душу народа, как яркое выражение социальной несправедливости, царящей в мире. Не довольствуясь простотой евангельского рассказа, певец изобретает все новые и новые черты, характеризующие черствость, жестокость и глумление богача:

Толкает, пинает, с крыльца провожает,
С крыльца провожает, кобелей натравляет:
— Усть-е, возмите, борзы кобелье!
Пусть его лютые псы разорвут,
По чистому полю мощи 1) разнесут.

1) Кости.

Есть какое-то упоение, какая-то горькая сладость в этом описании унижения невинного, заставляющем предвкушать радость возмездия. Лазарь в отчаянии молит себе смерти. Не надеясь на Божественное милосердие, он предпочитает адские муки земным страданиям:

Пошли мне. Господи, ангелов,
Не тихих, не смирных, не милостивых.
Вынимай душу скрозь ребра мои,
Посадите душу на копье,
Вознесите душу высоко,
Высоко — прямо в ад.         (I, 43)

Видя, что в этом мире все покупается за деньги (даже молитвы Церкви), он не может себе представить возможности своего спасения:

Мне нечем убогому в рай превзойти:
Нечем в убожестве душу спасти.         (I, 57)

Этому отчаянию бедного соответствует горделивая надежда богатого на райское блаженство, купленное золотом:

Есть у меня злата, больше серебра,
От Бога отмолюся-тка,
От смерти умирущей казной отсыплюсь.         (62)

Бесполезно противиться на этом свете явной социальной несправедливости. В неравенстве судьбы певец видит волю Провидения. Сам Бог наделил

Что богатого-то Лазаря тьмою животом...
А малого-то Лазаря святым кошелем.         (48)

Народ готов признать неизбывность и онтологическую оправданность социального неравенства:

Оттого у нас в земле цари пошли
От святой главы от Адамовой;
Оттого зачались князья-бояры
От святых мощей от Адамовых;
От того крестьяне православные
От свята колена от Адамова.         (I, 287)

Да и не все зло от богатых. В стихе об Алексее человеке Божием родители святого, римские вельможи, добродетельны и милостивы. Зато от челяди их Алексею пришлось выпить полную чашу унижения:

Рабы же Алексея невзлюбили:
Иные рабы укоряли,
А други помоями лили...
Плевали, харкали всё на келью.         (I,106)

Из обозрения песенных сюжетов мы уже видели, что безвинные страдания составляют главное содержание духовных стихов. Почти всегда оборотной стороной страдания является грех мучителя. Иногда жестокость и тиранство принимают особо надрывающие формы: так, когда палачами являются кровные родственники, — братья, родители. Такова продажа Иосифа братьями, убийство Бориса и Глеба Святополком. В стихе о Василье и Софьюшке мать отравляет нелюбимую дочь, а по ошибке (в возмездие) и любимого сына (.№.№ 167—168). О царе Давиде, по воспоминанию о его библейском грехе, поется, что он хочет выдать родную дочь свою, Олену, замуж за сына Соломона 4.Не стерпев ужаса кровосмешения, Олена убегает в поле, ища смерти:

Ох вы собегайтеся, лютые звери,
Вы съедайте мое бело тело.         (I, 719)

Называя сам себя «лютым свекром», Давид сообщает этой семейной трагедии русский бытовой характер, уже намеченный именем Олены.

Впрочем, не одна неправда и злоба людская искажают эту жизнь. Сама временность ее, неизбежность смерти бросает и на счастье мрачную тень. От призрака смерти уходит в пустыню царевич Иосаф:

Житье наше, мать, часовóе,
А богатство наше, мать, временнóе.         (I, 216)

Перед неизбежностью смерти богатство становится ненавистным: «верные кони» —

Словно лютые звери;
«верные слуги» —
Словно лютыя змеи.         (I, 223)

Народ любит стихи «О смерти», размышления над открытым гробом, умея вызывать потрясающие и в то же время сдержанно-трезвые образы из этой вековой дидактической темы 2):

Вечор я со другом сидела,
Поутру мое тело водой моют.
Водой моют, во гроб кладут,
Мою душу на суд ведут.         (Вар., 160; ср. Вес., № 675)

2) Ср. у Батюшкова. Спор души с телом в памятниках средневековой литературы. СПБ., 1891.

Не одна вечная мука страшит. Непереносима и судьба оставленного тела, его неизбежное тление. Праведная и грешная душа одинаково ужасаются жестокой участи своего тела — прекрасного и невинного, идущего в пищу червям за чужой грех — грех души. Уходящая душа озирается на свое оставленное тело.

Душа с белым телом распрощается:
Прости, мое тело белое!
Тебе, тело, итти
Во сырую землю.
Сырой земле на предание,
Лютым червям на съедение,         (6, 326)

Или, отождествляя себя уже со своим милым и тленным телом, человек видит себя самого добычей червей:

Домик ты мой, домик,
Ты мой вечный дом.
Каменья — то суседы мои,
Червоточье 5 — то друзья мои,
Песок течет — то постель моя.
Ох ты, мать сыра земля!
Прими меня, яко чадо твое.         (6; 328)

Так жестоко оборачивается материнство земли для согрешившего человека. Сырое материнское лоно становится сырой могилой, родные стихии — червями разложения.

Это коренное извращение природно-благого миропорядка для христианского сознания связано с грехом человека. В народных стихах мы не встречаем теории первородного греха, что совершенно неудивительно. Но мы без колебаний вводим эту идею в состав народного богословия. Даже если отклонить «Плач Адама» как недостаточно народный, о силе греховного сознания певца свидетельствует хотя бы то, что он приемлет безропотно земной ад, в котором живет. Ни на одну минуту он не усомнится в праведности Божия суда, судившего человеку его земную долю. Она им заслужена. Безразлично, возводить ли к Адаму кару за грех или обосновывать ее для каждого поколения, кара соответствует тяжести грехов. Особенно если принять во внимание строгость нравственного закона, под которым живет народ. Его совесть не ищет легких путей, но, напротив, готова изобретать все новые и новые бремена, под которыми сама изнемогает.

Нравственный закон

В духовных стихах мы находим данный в мельчайших подробностях моральный кодекс народа. Эта поэзия, в отличие от былинного эпоса, хочет не только забавлять, умилять и утешать, но учить и указывать путь спасения. Отсюда длинные обличения грехов и противополагаемые им своды добродетелей. Для певца они так же значительны, как призывание божественных имен или как живые примеры героических подвигов.

Обличения и списки грехов влагаются в уста различным лицам небесного мира. Так как Христос — дарователь закона, то Ему и надлежит напоминать о нем. Таким напоминанием встречает Он по смерти грешную душу, для всех живых посылает с неба свое послание на камне — «Иерусалимский свиток», с тем же грозным указанием на закон встречает Он (или архангел Михаил) весь «человеческий род на Страшном Суде. Те же слова нравственного закона влагаются в уста Пятницы в ее беседе с пустынником, Лазарю в раю в обличение богача. Естественно, что содержание грехов и добродетелей в этих списках колеблется. Ударение делается то на тех, то на других сторонах морального закона. Но противоречий мы не встречаем. Моральное сознание народа целостно. Нередко целые группы строк дидактического содержания кочуют из одного стиха в другой, совершенно отличный по содержанию. Таким образом, мы имеем достаточно материала для анализа народного нравственного закона. При первом же критическом прикосновении этот нравственный кодекс, без всякого насилия над ним, распадается на три составные части.

В предшествующей главе мы уже выделили первую часть: грехи против матери-земли и родовой религии. От оскорбления родителей, через кровосмешение и детоубийство, к ведовству, убивающему плодородие земли, — мы нашли мистическую связь в этой группе на первый взгляд далеких друг от друга преступлений.

Вторая группа грехов — против ритуального закона Церкви. Она очень многочисленна и распадается на ряд нарушений, без учета их относительной важности, взятых не по их религиозному смыслу, а именно в их качестве норм закона, не терпящих своеволия:

Вы свою волю творили...
И даны вам были книги Божьи.         (5, 97—98)

Иногда особо подчеркивается важность молитвы, земных поклонов:

Вы за хрест, за молитву не стояли,
Господней вы воли не творили,
Господни заповеди нарушали 6,
Земных поклонов не кладали.         (5, 75; 80; 84)

Иногда ударение делается на храмовом богослужении:

Колокольного звону вы не слыхали,
Петья церковного вы не понимали...         (5, 97—98)
Заутреню, обедню просыпали,         (5, 84)
особенно часто повторяющийся мотив. Исповедь и причастие (ежегодные) дополняют литургические требования закона:
Поздо говенье 7 все ложью сцитали...
Тайны Господней не примывали.         (5, 164)
Иногда молитва соединяется с постом:
Вы постов, вы молитв не знавали.         (5, 101, 102)

Но чаще всего посты связываются с соблюдением установленных церковных дней, где постные дни, среда и пятница, соединяются с праздником воскресения:

Не имели мы ни среды ни пятницы,
Ни тридневного Христова воскресения,
Ни святых Его великих праздников.         (5, 194)
Великий пост связывается с говением и причащением:
Мы великих говеян8 не гавливали...
Себе вольного Причастья не сприемливали.         (5, 220—221)

Соблюдение священных дней составляет главный смысл двух параллельных откровений: Христа в «Свитке Иерусалимском» (из апокрифической «Эпистолии о Неделе») и Пятницы (в стихе о Пустыннике).

Поимейте вы три дня в неделю,
Среду и пятницу, Воскресенья Христова...
Аще которыя человек
Да воскресения Христова роботáеть...
Того человека сам Господь
Исус Христос
На седьмом соборе с двумянадесятью учениками,
В треисподний в ад проклинает,         (6, 70)

Это блюдение святых дней имеет даже тенденцию к расширению за церковные пределы. К постам в среду и пятницу иногда прибавляется понедельник:

Имели среду и пятницу,
Почитали день велик — понедельничек.         (5, 170)
Поститесь вы по три дня в неделю.         (6, 166; 167)

Особое религиозное благоговение окружает пятничный день. Всевозможные земные и духовные блага обещаются тому, кто постится 12 пятниц в году, предшествующих великим праздникам.

Воздержание от пищи должно сопровождаться воздержанием брачным. Дитя, зачатое в ночь под пятницу, родится злодеем:

Либо вор, либо плут, либо пьяница,
Клеветник, еретник или душам пагубник.         (6, 131)

Чисто народное воздержание от некоторых видов женского труда полагается в постные дни — в среду и пятницу — особенно в последнюю:

По середам пыли не пылится 9,
По пятницам золы не золится 10,         (6, 165, 169)
или наоборот 11 (6, 172—173), что означает воздержание от пряжи («кострика») и мытья (стирки). Полное выяснение пятничного закона по одним духовным стихам невозможно. Только привлечение всего материала русского (и не только русского) фольклора уясняет темный и сложный образ русской Пятницы З). Тогда за аскетическим (постным) характером предписаний приоткрывается их отношение к религии земли (плодородия).

3) А.Н. Веселовский. Опыты по истории развития христианской легенды. Ж. М. Н. Пр., 1875—1877.

Третья группа грехов связана с нарушением христианского закона любви. Относя ее на третье место, мы не хотим умалить ее значения. Закон любви остается для народа очень важным содержанием закона Христова — лучшим свидетельством его христианства.

Самая формулировка каритативных заповедей иногда, но не очень часто, берется из евангельских слов Судии на Страшном Суде 12, дополняясь и легализируясь чисто русскими формами милосердия. Таков перечень грехов в стихе о Лазаре:

Не знали мы, братец, никакого греха:
Брат брата братцем не назывывали,
Голодного не накармливали,
Жаждущего не напаивали,
Голого не надевывали,
Босого не обувывали,
Красную девицу из стыда не вывели,
Колодников-тюремщиков не навещивали,
Убогого в путь во дорожку не проваживали.         (1, 51)

Русское дополнение о красной девице, может быть, навеяно известным деянием Николая Угодника, выдавшего замуж трех бедных девиц 13. Другой вариант стиха о Лазаре прибавляет долг любви — к усопшим:

Во гробе умершиих ты не провождал,
До Божией до церкви всегда был со свечой,
От Божией церкви до сырой земли.         (I, 59)

Эта же заповедь погребения, столь характерная для русского благочестия, влагается в уста Судии на Страшном Суде:

У мертвá тела не сиживали
И мертвá тела не проваживали...         (5, 164)
Возлюбим мы нищих...
Проводим мы мертвых,         (6, 295)
поется в «Плаче Адамовом».

Из других амартологов можно отметить, очевидно, особенно ненавистный народу грех клеветы, принимающий бытовые формы нашептывания:

По улицам душа много хаживала,
По подоконью душа много слушивала,
Хоть не слышала, скажу — слышала,
Хоть не видела, скажу — видела.         (Вар., 146)

Но чаще всего перечень каритативных дел заменяется общим напоминанием о любви, в которое певец вкладывает много сдержанного чувства.

Сам Христос увещевает в «Свитке Ерусалимском»:

Поимейте, чада, вы друг друга и брат брата 14,
Сын — отца и мать свою,
Меньшую свою братию.         (5, 121)
И Пятница назидает пустынника:
Чтобы друг друга люди возлюбили,
Братьями бы они назывались,         (6, 160)

Или же, кратко и минимально, заповедь любви выражается в одном долге милостыни, любви к нищей братии:

Святой милостыни не сдавали.         (5, 80)

Милостыня проходит красной чертой сквозь все формулировки морального закона. Без милостыни нельзя представить себе русского пути спасения 15.

Особое, русско-народное выражение каритативный христианский идеал получает в социальной жизни. При всем своем историческом пессимизме народный певец обнаруживает весьма чуткую социальную совесть. Он остро чувствует неправду общественную, мирскую, классовые грехи богатых и бедных 16. в этой сфере жизни любовь-милосердие соединяется со справедливостью в одно понятие правды. Грех против правды — это столько же жестокость, как и обман и беззаконие. Социальный грех бедных выражается в нарушении общинной справедливости, в неправедном разделе земли, в захвате чужой доли. Грешная душа кается:

Не по-праведному земли разделивала:
Я межу через межу перекладывала...
С чужой нивы земли украдывала...
Не по-праведному покосы я разделивала,
Вешку за вешку позатаркивала,
Чужую полосу позакашивала.         (Вар., 146)

Здесь мы имеем не просто присвоение чужой собственности:воровство, татьба редко находят себе место в перечне грехов. Здесь грех против уравнительного мирского правопорядка, который становится особенно тяжким, когда нарушаются межи, являясь грехом и против матери-земли.

Грех богатых — в немилосердии. Привольная жизнь богача сама по себе становится грехом рядом с горькой долей бедного Лазаря 17:

На белом она свете напьянствовалась
И тело ея белое нанежилось.         (I, 49)

В очень онародненном варианте Страшного Суда Христос встречает на Суде богачей:

Что же вы, богатые,
Господа купечество...
Нищую братию
Забывали?
За ваши бы души
За грешныя
Нищие умолили.         (5, 246)

Впрочем, не всякая милостыня пользует душу; неправедное богатство не спасает.

У тебя, ведь, именье неправедное,
отвергает смерть предложение Аники-воина раздать свое богатство. Или иначе:
Твоя казна не трудовая,
Твоя казна пороховая,         (Вар., 123)
т.е. нажитая войной. Военное, насильственное стяжание так же претит народу, как и обманное, торговое. Вот почему заповедь милостыни часто сопровождается оговоркой:
...Милостыню воздай,
Неукрадомую, от праведного труда,
От потного лица, от желанного сердца,         (6, 69—70)

Неправедные судьи, в глазах народа, не лучше жестоких богачей. В некоторых вариантах Страшного Суда образ неподкупного небесного Судии вызывает целую филиппику против земных судей:

Были у вас судьи неправедные,
Судили суды не по-праведному,
Дела делали неповеленныя,
Виноватого — ставили правым его,
А правого — ставили виноватым его,
Брали они с вас злато и сéребро,
Больше того — чистого земчуга,
Копили себе казну несчезленную,
Клали казну во сыру землю.         (5, 222)

Сила этих обличений Михаила Архангела в их всеобщности. Речь идет не об одном классе дурных судей, а о земных судьях вообще: здесь отложился государственный опыт народа последних (московских и петербургских) столетий. Исчерпывают ли эти три моральных закона: теллурический 18, ритуальный и каритативный — все содержание народной этики? Нам кажется, что можно дать на этот вопрос утвердительный ответ. Отдельные предписания аскетического характера, внушенные Церковью, еще не достаточны для того, чтобы конструировать четвертый моральный круг: этику чистоты. Конечно, в аду много места для всяких грешников; списки их бесконечны (№.№ 497—498). Мучения уготованы:

Прелюбодеям-блудникам,
Смущеникам-сводникам,
Смехотворцам, двуязычникам,
Пьяницам и корчевникам 19,
Плясунам и волынщикам и т.д.

И тем не менее ни нарушение чистоты (без оскорбления материнства), ни ложь (вне клеветы, т.е. преступления против любви) не останавливают внимания певца. Довольно последовательное обличение скоморохов и музыкантов отражает многовековую борьбу Церкви с представителями народного искусства. Они грешат не против чистоты — скорее против идеала церковной благопристойности. Эту группу грешников мы склонны относить к нарушителям ритуального закона.

Иначе обстоит дело с пьянством. Пьяницам посвящена не только одна строка в адском перечне, но и целый стих о Василии Великом, иначе «О Пьянице». Здесь в уста Божией Матери влагается обличительная речь против русского порока. Речь эта переходит в бытовую сатиру и своим содержанием показывает, что осуждение этого греха вытекает не из религиозных, а из жизненных мотивов. Пьянство осуждается по своим безобразным последствиям в русской бытовой обстановке.

Вне всяких стереотипных формул мы встречаем однажды энергичное осуждение жадности:

Дает нам Господь много,
Нам кажется мало:
Ничем мы не насытимся...
Очи наши — ямы,
Руки наши — грабли,
Очи завидущи,
А руки загребущи.         («Пл[ач] Адамов», 6, 288)

Жадность, несомненно, глубоко противна нравственному чувству народа. Но этот порок лежит в основе социальной неправды; это грех против равенства, к которому народ столь чувствителен.

Среди адских грешников фигурируют и еретики. Не создавая для них особой амартологической группы, мы, однако, не считаем их присутствие случайным. Народ знает, за что он не любит еретиков:

Вы Божье писанье ложно читали.         (5, 243)

А так как в Писании, в книгах содержится ключ к спасению,

— В книгах было вам все написано, —
то ложное толкование Писания означает угрозу для спасения многих душ.

* * *

В каком отношении стоят друг к другу три нравственных закона, которыми живет народ: закон теллурический, ритуальный, каритативный? Сам певец не видит никаких различий в их происхождении. Все предписания закона даны Христом. Все они содержатся в священных книгах, которые хранит Церковь.

У вас, де, были церкви соборныя,
А в церквáх книги уложённыя.

Часто в перечнях грехов грехи против рода, против любви и против устава следуют друг за другом без всякого видимого порядка. Можно сделать наблюдение, что в стихах, заимствующих свое содержание из апокрифов, ритуальные и теллурические предписания преобладают; в «библейских» выступают ярче каритативные, но и ритуальные занимают видное место. Среди самых тяжких, непрощаемых грехов, как мы видели, грехи против матери-земли идут впереди. Но отрицательное первенство теллурической религии необратимо: это значит, добродетели родовой религии не занимают первого места. В самом деле, единственное положительное предписание родовой религиозности — почитание родителей. Оно присутствует в большинстве моральных сводов, но редко на первом месте:

Которыя Богу не грешили,
Отцов своих — матерей почитали
И род да племя уважали.         (№ 600)

Нелегко ответить и на вопрос о сравнительном значении ритуального и каритативного закона. Народ знает, что один обрядовый закон без любви не спасает:

Аще который человек много постится
Да зло помнит, —
Да не есть ему спасения будет,         (6, 71)

Есть ли у народа столь же определенный ответ о бесполезности любви без поста, мы не знаем. Во всяком случае, народ не противополагает двух путей спасения («иосифлянского» и «евангелического»), а ищет внутреннего их синтеза. Мы убеждены, что этот синтез он действительно находит — вне максимализма ритуалистического и максимализма любви — в некоей средней формуле христианского благочестия, которая встречается многократно, отчеканенная в точные строки:

Души спасти постом и молитвой,
В рай войти святой милостыней.         (5, 202)
Или:
Вы б душу пасли постом и молитвой,
Тихомольной милостыней,
Поклонами полунощными.         (5,124)

Тихомольная (вар.: тихомирная), т.е. потаенная, милостыня, ночная молитва убивают все возможности показного, фарисейского благочестия на основе «иосифлянского» ритуализма. Таков средний, очень смиренный и очень русский идеал мирянского благочестия.

Церковь

До сих пор, касаясь церковно-ритуального закона, мы не ставили себе вопроса о значении Церкви для народной религиозности. Что экклезиология не стоит в центре его богословия, это совершенно ясно. Но если бы мы предположили, что роль Церкви для народа исчерпывается хранением Христова закона, которым он спасается, то мы совершили бы большую ошибку. Церковь сама по себе является религиозной ценностью, которую народ живо и сильно чувствует, даже не умея назвать ее. Эту последнюю оговорку делаем потому, что слово «церковь* никогда не употребляется в стихах в богословском смысле, но всегда в конкретном смысле храма.

Действительно, вещественная церковь, т.е. храм, является особым средоточием божественной энергии, разлитой в мире, которая спасает или нет, — вопрос трудный, но которая приковывает и восхищает религиозное внимание народа.

Божьи церкви — это краса земли, подобная солнцу на небе:

Цим мати земля да изукрашенная? ...
Изукрашена земля Божьими церквами,
Божьими церквами, соньчем праведныем.         (5, 162)

Устраивая русскую землю, Егорий думает прежде всего о строительстве храмов из диких ее лесов, на ее горах:

Я на вас, горы, буду строиться,
Буду строить церкви соборныя и богомольныя.
Я из вас, леса...         (Вар. , 106—107)

Для язычников обратиться в «крещеную» веру значит прежде всего строить храмы. Егорий спрашивает своего мучителя царя Демьянища:

Ты поверуешь ли веру христианскую,
Ты построишь ли во своем граде три церкви соборныя?         (Вар., 405) 20

Построения трех церквей — мы видели, во чье имя, — он требует и от родителей освобожденной им девицы.

Звон колоколов — величайшая радость и утешение для живущих на «вольном» свете. Заключенному в подземном погребе,

Не слыхать Егорью звона колокольного,
Не слыхать Егорью пения церковного.         (I, 424)

Мы видели, что Окиян-море освящается церковью святого Климента, поднимающейся из его вод, как русская земля — домом Богородицы. Но всем церквам мать — «Сионская» церковь в Иерусалиме, гробница Христова.

Если до сих пор мы рассматривали церковный устав и обряд, литургическую молитву с точки зрения обязательного закона, то теперь надо спросить себя, какое внутреннее значение имеет для народа храм и все совершающееся в нем.

В храмах хранятся великие святыни: Евангелие, крест, нередко мощи святых. В храмах святые сами живут в своих иконах: на престоле сама Богородица. Но есть нечто, в чем народ видит самое интимное и прекрасное воплощение святости Церкви, — это некоторый комплекс чувственных впечатлений, скорее слуховых и обонятельных, чем зрительных.

Спасающаяся девяносто лет в пустыне девица тоскует:

Да не слыхала я, красна девчонка,
И я звону Божьего.         (I, 720)

В некоторых стихах об Алексее кончина святого возвещается чудесным колокольным звоном:

От Свята Духа звоны зазвонились.         (Адр. , 307)

Церковное пение народ называет ангельским и херувимским и по образу его представляет музыку рая. Но более всего присутствие Святого Духа им ощущается в церковных запахах, то есть в ладане 21. Если, как мы видели, Святой Дух проявляется и в запахах природы (кипарисе), то тем более в фимиаме кадильном. Так, во всех стихах об Алексее его кончина возвещается благоуханием:

Тимьяном 22 и ладаном запахло
По всему по городу по Риму.         (I,107)
Если к запаху ладана и колокольному звону присоединить огонь свечей и вкус церковных трапез — просфор и кутей, то мы получаем настоящий ангельский пир, чувственный и божественный одновременно, которым народ наслаждается в храме. Так заупокойный стих изображает церковное поминание:
При обеднях и при заутренях,
При церквах — при Божьих домах,
За ясными свячами, за гласными звонами,
За евством херувимским,
За браными скатертями, за солодкими куцьями,
За мягкими проскурками, за пахучим ладуном.         (Вар. , 211)

Сильными, ударными ритмами изображается церковное торжество в стихе о Егории и Лисавете.

Спущайте гласы колокольные,
Подымайте иконы местныя,
Служите молебны честные...         (I, 524)

Одного мы не находим в центре этого божественного торжества: Св. Евхаристии 23, значение которой остается сокрытым 24 под покровом всей этой литургической красоты. Народ помнит, однако, об этом таинстве в связи с другим, покаянием, и приписывает им обоим не только обрядовое значение. Как обряд, они обязательно в «великом говенье». Но святость Алексея выражается между прочими его аскетическими подвигами и в том, что он

Кушал на неделе по просвирке,
Во всякой неделе исповедался,
Святым тайнам приобщался,
Чудныим крестом благословлялся.         (I, 107)

Просвирка и крест, обрамляя «говение», конечно, умаляют его сакраментальное и мистическое значение. Но народ помнит одно: связанное с ним освобождение от грехов. Вероятно, отсюда рождается частый эпитет Евхаристии: «вольное причастие», — вольное, т.е. освобождающее. Если прощение это не абсолютно (ибо на Страшном Суде грехи все-таки спросятся), то уклонение от таинства покаяния (и причащения) увеличивает ответственность 25. Так, в перечне грехов «грешная душа» прибавляет после каждого:

В эвтих во грехах Богу не каялася,
или:
И отцу духовному не сказывала,
и один раз даже:
Бескорыстный грех себе получивала.         (Вар. , 146)

Особенно страшна смерть без покаяния и без напутствия Св. Даров:

Померла душа без покаяния,
Без того ли без попа без духовного.
Провалилася душа в преисподний ад.         (Вар. , 147)

Отсюда значение «духовных попов», их право на уважение. Отношение певца к духовенству двойственное. Архангел Михаил на Страшном Суде требует послушания пастырям церковным:

У вас были церкви соборныя...
При церквах попы были — священники,
Пастыри ваши, поучители:
Для чего попов-отцов не слушались?         (5, 239)
Среди грехов упоминается и такой:
Отца духовного в дом не водили.         (5, 243)
Или даже:
Попов и дьяков ни во что чли.         (5, 124)

В согласии с этим идеалом в чуде Димитрия Солунского освобожденные полоняночки обращаются к священнику в тоне глубокого уважения:

Батюшка, священник, отец духовный!         (I, 594)

Но вместе с тем певец далеко не считает духовных лиц святыми. В социальных инвективах их место среди богачей и насильников: в стихе о Вознесении «пастыри и власти» вместе с князьями, боярами и торговыми гостями отнимут у нищих «гору золотую». Один перечень адских мук прямо с них и начинается:

Иным будет грешникам,
Иереям — священникам,
и уже за ними следуют «судии неправедные»         (5, 179). Не случайно и в стихах о страстях Господних певец так легко именует христианскими именами иудейских священников среди распинателей Христа:
Перед всеми иереи и июдеи 26...         (4,190)

И Иуда обращается к своим нанимателям:

Вы духовны архиереи.         (4,196)

Очевидно, певец легко мыслит трагедию Голгофы в христианской обстановке. Но тем не менее он разумно отделяет жизнь и нравственность священника от его сакраментальной и учительной власти.

Мы сказали, что духовные стихи не знают имени Церкви в богословском смысле слова. Как же называют они христианский мир, священное общество с его таинствами, канонами и иерархией? Есть у певца слово, которое удовлетворяет признакам понятия Церкви по его внутреннему звучанию, не имея ничего церковного по форме и по происхождению. Это слово Русь, «святая Русь». Национальное имя народа сливается для певца с пределами христианского мира и, следовательно, с пределами Церкви. Весьма интересно выяснить феноменологию понятия «святая Русь» — тем более, что это имя впервые встречается для нас, в литературе, в XIX веке — под очевидным влиянием духовного народного стиха 27.

Прежде всего, Русь для певца имеет не только национальное, но и вселенское значение. Действительно, нет страны, во всяком случае христианской страны, которая не была бы для него «русской землей». На Руси происходит мучение Егория царем Демьянищем, почему и освобожденный герой возвращается на «святую Русь»:

Не бывать Егорью на Святой Руси...         (Вар ., 97)
Выходил Егорий на Святую Русь.         (I, 425)

И Федор Тирянин (в одном из вариантов) идет «очистить землю святу-русскую» (I, 544, сл.), хотя отец его, царь Константин Самойлович, царствует в граде Константинове или в Иерусалиме, в «турецкой земле».

«По святой Руси» скитается и Богородица во время распятия (4, 243). Вообще Палестина, как святая земля, называется преимущественно русской:

Посылает Ирод-царь посланников
По всей земле святорусской.         (Вар ., 47)

Русский царь приводится в связь с Иерусалимом, как со своим городом, в одном варианте стиха о Голубиной книге:

Потому Иерусалим-город городам мать,
Потому этая церковь над церквами мать,
А наш белый царь над царями царь.         (Вар., 23)

И, наконец, даже рай создался на русской земле, как поется в «Плаче Адама»:

Прекрасное солнце
В раю осветило
Свято-русскую землю,         (6, 304)

Имена светской политической географии перебиваются с географией религиозной, по которой Русь там, где истинная вера.

Конечно, эта идеальная Русь имеет определенный исторический центр в Москве. Единственность православного царя превращается в его превосходство над всеми другими царями:

Белый царь — над царями царь.

Но, как мы видели, это первенство его покоится исключительно на православии его веры:

Он и верует веру крещеную...
Он стоит за дом Богородицы.

Правда, из этого проистекают национальные, политические последствия — его Восточная Империя:

Ему орды все приклонилися.         (I, 271)
И даже больше — ему дана власть над всем миром:
Надо всей землей, над вселенною,         (I, 288)
что возвращает нас снова к понятию вселенской Церкви.

Однако это полное слияние Церкви и государства в народном сознании, при котором эпитет «святая» (вар.: «светлая»), прилагаемый к русской земле, по существу относится к христианской Церкви, не соблазняет певца на идеализацию русского царства. Оно для него отнюдь не является государством Правды. Напротив, то торжество Кривды на земле, которое составляет основной фон социальной философии певца, рисуется им в чертах, заимствованных из русского общественного строя. Певец не хочет отрывать своей аллегории от конкретной исторической действительности:

И то было у нас на сырой земле,
На сырой земле, на святой Руси.         (I, 273)

И даже при всем религиозном значении белого царя певец не смущается прилагать титул его сана к безбожному гонителю:

Я не верую к сатане и ко дьяволу,
И ко тебе, царище самодержавнище.         (I, 428)

* * *

Ритуальный закон Церкви глубоко укоренен в религиозном сознании народа. Но мы уже видели, что его церковность было бы несправедливо сводить к ритуализму. И мистическая эстетика культа не исчерпывает его церковной глубины. Самая острота его моральной совести не позволила бы ему утонуть ни в эстетическом магизме, ни в натурализме родовой религии. Покаяние для него не только обряд, связанный с сакраментальными последствиями, но и глубокое нравственное переживание. Об этом свидетельствует внутренняя потребность, выражающаяся хотя бы в покаянии матери-земле. Но особенную религиозную зрелость певец обнаруживает в таком религиозном акте по преимуществу, как молитва. Мы говорим здесь не о молитве уставной (поклонах) и не о молитве-прошении о внешних благах, с которыми обращаются к святым и к Богородице. Певец знает и высшие формы молитвы — души потрясенной и изливающейся перед Богом. Он находит разные выражения для разных типов молитвы.

Когда молится чистый отрок, его молитва сравнивается с голубиным взлетом Св. Духа:

От того от Осипова от моленья,
Яко голубь, дух на небо возлегает.         (I, 162)
Но пустынник, трудившийся в пустыне, —
Жестко он молился — со слезами.         (6, 160)

Василий Великий изображается на иконах не старцем, а средовеком, чернобородым мужем. Его покаянная молитва принимает особенно бурные, жестокие формы. Это восточный аналог иконографическому блаженному Иерониму 28:

Доходит Василий до Божьей до церкви,
И руки и ноги о каменья ошибает,
Буйную голову до крови проломает...
Молитву творит, яко гром гремит.         (6, 111)

Такая страстная, дерзновенно-упорная молитва не может не дойти до неба:

Доходная твоя, Василий, до Господа молитва
И до Матери Пресвятой Богородицы
Наипаче всех святых на иконе 4).

4) Решаемся высказать предположение, что эта особая сила молитвы св. Василия связана с большим количеством молитв, приписанных ему в Молитвослове 29.

И, наконец, певец знает о мистической молитве, которая для православного Востока связана с молитвой Иисусовой 30. Об Иисусовой молитве мы не раз читаем в стихах. Так, о матери Егория:

Стоит София Премудрая
На святых молитвах на Исусовых.         (I, 405)

И Богородица внушает пономарю, желающему узнать святого Алексея:

Твори ты Иисусову молитву,
Святой тебе сам объявится.         (I, 103)

Правда, все эти формы высокой, «доходной до Бога молитвы» связаны чаще всего с подвигом святых, но взяты-то они, несомненно, из опыта собственной молитвенной жизни народа.

Святость

До сих пор мы изучали средний, житейский путь спасения, который сводится к формуле: молитва и милостыня. Но народ знает и высший, героический идеал христианского подвига, который дан ему образами и житиями святых. Рассмотрим ближе народный идеал христианского подвижничества.

Стихи о святых без труда делятся на две группы, которые можно было бы, весьма неточно, охарактеризовать как цикл героев и аскетов. Первая, героическая форма подвижничества не ищет себе образов в четьи-минейных 31 житиях. Она создана из посмертных чудес великих мучеников, из их воинских иконописных изображений, из их былинных, т.е. светских заимствований. Из этих элементов народ создает свой идеал христианского богатыря (соответствующего западному рыцарю), святого воителя, который с мечом в руках поражает силы зла и безбожия. Святые князья Древней Руси могли бы быть иллюстрацией этого типа святости, но народ берет своих героев не из отечественных святцев, а из литургически данных ему великомучеников греческой церкви.

Егорий Храбрый, Димитрий Солунский и Федор Тирянин ратоборствуют: первый — для очищения Русской земли и, в особом стихе, для спасения царевны, второй — для защиты своего Солунь — града, третий — для спасения отцовского царства от врагов и своей матери от змея. Святые воины приближаются к типу мирских богатырей народного эпоса. Отсюда вторжение былинных черт в описание воинских подвигов — особенно естественно там, где духовный стих (о Егории) попадает в репертуар былинного сказителя. Отсюда, из былинного склада, просачиваются черты, плохо идущие к духовному стиху и его религиозным идеалам:

Бьет коня по крутым бедрам,
Пробивает у него кожу дó мяса.         (I, 420)

Или в былинном по стилю стихе Егорий говорит матери:

Благословишь — пойду, и не благословишь — пойду,         (I, 449)
и кончает свою победу над языческим царем страшной местью:
Приказал вов каждые суточки
По жилочке выдергивать.         (I, 474)

Но в стихе о Егории, а тем более в стихе о Федоре Тирянине, мы видим и другой идеал христианского богатыря. Прежде всего в своей поездке по Руси Егорий не сражается, а силой своего слова укрощает стихии и устрояет землю. Его недаром называли культуртрегером и пытались (проф. Б.М. Соколов) найти в его образе отражение князя Георгия-Ярослава (Мудрого), религиозного устроителя русской земли 32. Лишь убийство царя принадлежит к основному сюжету стиха.

Федор Тирянин побивает войско жидовское, проливает столько крови, что едва сам не тонет в ней. Но он меньше похож на былинного богатыря, чем Егорий. В свои походы он отправляется, как мы видели, вооруженный Евангелием и крестом, он читает святую книгу в самом бою и постоянно заливается слезами, не в силах сдержать своего молитвенного умиления:

Он читает слово Божие,
Святу-честну книгу Евангельё:
Во слезах письма не видит.         (I, 553)

Отметим любопытную черту, характерную для всех святых-героев: духовный певец часто заменяет боевого коня библейским ослом.

Так, Димитрий Солунский, отправляясь в битву, «на белого осла садится» (I, 590). В большом стихе о Егории в одном варианте:

Слезает он со бела осла,         (I, 480)
который появляется взамен прежнего «коня сивого». Но в стихе о Егорий и Лисавете осел фигурирует постоянно:
Садился он на осла на белого,
Он и бьет змея буйного...         (I, 521)

Этот осел появляется не только вопреки житийным оригиналам, но и вопреки иконописной традиции, где Егорий неотделим от своего великолепного белого коня. Смешать иконографического коня с ослом не так легко. Нам думается, что выбор осла подсказан соображениями особого религиозного такта. Здесь художественный инстинкт певца встречается с традицией Библии, отдающей гордых коней противникам Мессии и народа Божия. Не предполагая у русского певца знакомства с Ветхим Заветом, мы можем указать лишь один посредствующий — евангельский прецедент: вход Господень в Иерусалим, на котором отслоилась бытовая русская («шествие на осляти» 33) обрядность, — так сказать, оцерковившая евангельское животное.

За этими мелкими черточками стоит одно: народ и в святых воинах чтит прежде всего страдальцев и страстотерпцев. Егорий, до своей поездки по Руси, томился в неслыханных муках у царя и в них завоевал свой мученический венец.

Услышь, Господь Бог, мое терпение,         (Вар., 104)
взывает он из темницы. И явившаяся Богородица ему обещает:
Ты за это ли претерпение
Ты наследуешь себе царство небесное.         (1, 425)
Такова же и общая оценка певца:
Много Егорию похождения
И велико его претерпение:
Претерпел он страсти великия...         (1, 408)

Это объясняет и необычный его эпитет в одном из стихов: Егорий Христотерпец (1, 489).

Не забудем, что некоторые стихи знают только страсти Егория, без его «похождения».

Заканчивая стих о Федоре Тирянине сравнением «похождения» святого с «порождением» его матери, певец указывает нам на tertium comparationis 34: страдание, терпение, которое лежит в основе всякого христианского подвига.

С этой точки зрения, нетруден переход к другой группе подвижников, добровольных страстотерпцев аскезы. Народ с изумлением созерцал нечеловеческие подвиги пустынножителей; они не могли не поразить его воображения. Стих о Дочери Тысячника вольно воспроизводит легенду о Марии Египетской (или другой палестинской Марии) 35.

Я молилась, девка, трудилась,
Девяносто лет, девка, я со зверьми...
Да как у девушки стало лицо,
Как дубовая словно кора.         (1, 720)
Об аскетической жизни пустынножителей народ сложил прегнантную 36 формулу:
Есть гнилую колоду,
Пить болотную воду,
Носить черную ризу.         (1, 222)

Самое постоянное выражение, которым народ отмечает аскезу, — это не подвиг, не подвижничество, а трудничество, труд. «Трудник, трудничек, тружданик, труженик, тружельник» — именуется тот пустынник, которому является св. Пятница (№№ 592—604).

И Алексей человек Божий хочет
Со младости лет Богу потрудиться.         (Адриан., 255)

Труд Алексея, в отличие от пустынных отцов, не носит столь жестоких форм:

Семнадцать лет Господу трудился...
Кушал, Олексей со укропом 5),
или:
Скушал ён в нядзелю по проскурке.         (Адриан., 270—271)

5) Непонятное «со укропом» Адрианова объясняет влиянием слова «укрух» (краюха).

Но не героизм телесной аскезы является мерой святости, а что-то другое. Мы готовы определить это «другое» как жертву, отречение, — народ говорит: терпение и труд 37.

В стихе об Алексее мы всего лучше можем изучить народный идеал аскетической святости.

Прежде всего, во имя чего святой поднимает свой тяжелый подвиг? Ответы даются разные, или, в сущности, два ответа. С одним мы познакомились в стихе об Иосафе-царевиче: это быстротечность земной жизни и несравнимость ее с вечными благами:

Житие наше, мать, часовóе,
А богатство наше, мать, временнóе.         (I, 216)

Другой мотив — желание избежать неизбежного в миру греха. Стих об Алексее видит этот грех в самом факте супружеской жизни, к которой принуждают святого родители. Вот почему он молится в брачную ночь:

Ты батюшка наш, Спас пречистый,
Не допусти до греха, до большого.         (1, 100)

И Дочь Тысячника спасается в пустыню от того же греха:

Приневолил меня рóдный батюшка
Замуж девушку итти...
На все грехи тяжки,
Грехи тяжки поступить.         (I, 720)

Не будем искать в этих идеях дуалистических богомильских влияний 38. Достаточно и житийных примеров, чтобы внушить певцу такую, не вполне ортодоксальную, мысль. Здесь мы видим полную готовность принять максималистический церковный идеал — и именно там, где он отрицает древнейший религиозный закон народа — религию материнства. И все же эта религия и в стихе об Алексее составляет незримый фон, на котором и выделяется его святость, не поражающая героизмом аскезы. Читая или слушая этот стих, мы тронуты вместе с народом потому, что самое тяжкое отречение есть отречение от рода, от любимых, от жены, от отца, от матери. Поэтому венец подвига Алексея — его жизнь неузнанным во дворе родительского дома.

К этому жертвенному отречению Алексея присоединяется вторая черта его подвига: его вольное унижение. С жалостливым умилением певец следит за ступенями его земного падения — небесного роста.

Первый шаг — к бедности и нищенству. Уходя из отцовского дома, Алексей надевает рубище (или меняется с нищим своей златотканой одеждой). Придя в Эдессу,

Становился Алексей, свет, на паперти...
Со своей, со нищею братией.         (1, 102)
Второе опустошение — гибель его юной красоты:
Красота в лице его потребишася,
Очи его погубишася,
А зренье помрачишася.
Стал Алексей как убогий:
Токмо его единый óстав, —         (1, 102)
что соответствует «дубовой коре», покрывающей тело пустынницы.

Третий шаг — возвращающий нас к первому, самому важному моменту — социальное унижение. Рабы, искавшие Алексея, не узнают своего господина в образе нищего и подают ему милостыню. Это исполняет Алексея радостью и благодарностью:

Сподобил Творец меня, Владыка,
У рабов своих милостыню взяти.         (Адр., 274)

Своего предела это социальное унижение достигает в Риме в издевательстве слуг, обливающих святого помоями.

Этой глубине нисхождения соответствует и необычайное посмертное прославление Алексея, с чудесными знамениями, с появлением царя и патриарха у гроба святого и плачем его родных.

В кенозисе Алексея мы без труда угадываем отражение кенозиса Христова, и это возвращает нас к основному вопросу народной религиозности — к вопросу о русском Христе 39.

Здесь, в самом сердце христианской религии, мы стоим перед живым парадоксом. Народ не хочет видеть кенозиса Христова, народ отвращает взоры от страданий распятого Господа, — но лишь для того, чтобы искать этого кенозиса и этих страданий, разлитых повсюду в жизни человеческой.

Уже закон милосердия, один из трех законов, которыми живет народ, показал нам Лазарь стяжал себе царство небесное. Подлинность его христианства. Его понимание милостыни совершенно отлично от ветхозаветного благотворения. Оно насквозь проникнуто христианской кенотикой. Нищие составляют возлюбленную «меньшую братию» Христа. Нищенством и смирением, без всяких молитвенных подвигов, убогий Лазарь стяжал себе царство небесное.

И вместе с унижением — страдание. Страдание, наполняющее землю, как плод греха, становится источником спасения и святости, когда оно принимается вольно или безвинно (Иосиф Прекрасный, Борис и Глеб). К этим двум моментам — кенозису и страданию — сводится весь «героический» идеал народной святости. Но самое существо его таково, что он общедоступен и является героическим лишь на своих вершинах. Между средней бытовой нравственностью народа, как она отразилась в духовных стихах, и самым высоким подвижничеством его любимых святых нет разделения; есть лишь ряд ступеней, ведущих к Единому потаенному образу — евангельского Христа в унижении и крестной смерти. Ложная христология, ложный страх перед Небесным Царем убивают непосредственные ростки «религии Иисуса». Но так как она соответствует глубочайшим потребностям народного сердца, то они возвращаются окольным путем: через религию святых, повторяющих всего более кенотический путь Христов. Нравственные плоды Евангелия спасаются целиком, отраженные в этом зеркале. Но религия Христа, Господа и Спасителя, терпит жестокий ущерб. Этот изъян народной религиозности можно было бы сформулировать так: народ, от всего сердца принявший от Христа закон милосердия, плохо верит в Его милосердие.

 


 

Комментарии   (С. 175-179)

 

[1] По-другому интерпретировал притчу о Правде и Кривде В.Н. Мочульский (Мочульский В. Историко-литературный анализ..., с. 176—219.). По его мнению, «...аполог о Правде и Кривде в стихе о Голубиной книге в основе своей заключает библейское изображение борьбы Христа с дьяволом» (там же. с. 219), причем исконным является представление о вознесении Правды на небо, понимаемое не как поражение, а как победа Правды. «В большинстве списков стиха прямо указывается на то, что Правда Кривду одолела и вознеслась на небо» (там же, с. 214). Оценку социальной неправды с религиозной точки зрения Федотов дает в книге: Святой Филипп, митрополит Московский. Париж, 1928, с. 190, 204 и др.

[2] В источнике второй стих читается: «...Пошла Правда на небеса...». Вариант «...Правда пошла к Богу на небо...», приведенный Федотовым, встречается в других вариантах стиха о Голубиной книге (см., например: Бес. КП, I, 2, с. 273).

[3] В Послании ап. Петра сказано: «...у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день» (2 Пет. 3; 8). В соответствии с этим конец света ожидался с концом седьмой тысячи лет от сотворения мира, то есть в 1492 г. Это представление, зародившееся еще в первые века христианства, было широко распространено на Руси в XV в.

[4] Под «библейским грехом» Давида подразумевается известный эпизод, о котором рассказывается во Второй книге Царств (гл. 11). Однажды Давид увидел купающуюся Вирсавию, жену Урии Хеттеянина. Давид взял ее в жены, а ее мужа послал на верную смерть. Ситуация, о которой говорится в песне, вызывает ассоциации еще с одним эпизодом Ветхого Завета. Сын Давида Аммон изнасиловал Фамарь, родную сестру его сводного брата Авессалома; за это Авессалом убил Аммона (2 Цар. 13).

[5] В источнике червосточье с примечанием: «Червы-точи, червоточины, черви точащие».

[6] В источнике этот стих читается: «...Господню заповедь порушили...».

[7] Бессонов разъясняет это выражение: «Позднее яденье во время поста».

[8] По разъяснению Бессонова, «говейно» обозначает пост.

[9] Примечание Бессонова: «То есть не должно мести полов».

[10] Имеется в виду запрет отбеливать белье с использованием разведенной золы.

[11] Федотов имеет в виду вариант: «...У середу золы не золили, / У пятницу пыли не пылили...» (Бес. КП, II, 6, с. 173).

[12] См.: Мф. 25, 31—46. См. также наст, изд., с. 106.

[13] «Получив родительское наследство, Николай раздает его нуждающимся; особенно популярна история о впавшем в нищету отце трех дочерей, уже готовом с отчаяния сделать из них блуд ниц, которому Николай тайно подбрасывает в окно три узелка с золотом — на приданое каждой...» (Мифы народов мира. Энциклопедия. М., 1982, т. 2, с. 105).

[14] Примечание Бессонова: «То есть имейте в надлежащих отношениях, соблюдайте законные к ним отношения».

[15] См. об этом: Фед. СДР, с. 92, 112, 237.

[16] Проблема христианского осмысления бедности и богатства рассматривается Федотовым в статье «Социальное значение христианства» (1933) (Фед. ТР, с. 7—56, особенно с. 26—34).

[17] Ср.: «В притче о богатом и Лазаре не сказано ничего о грехах богача и добродетели нищего. Но богач пировал в то время, как Лазарь лежал у двора его. В одном этом моменте столь вопиющего неравенства социальной доли заключено осуждение счастливого. Так объясняет его наказание и Авраам: „Ныне он здесь утешается, а ты страдаешь” (Лк. 16, 25)» (Фед. ТР, с. 19).

[18] Лат. tellus — земля, почва; в римской мифологии Теллус — богиня земли-кормилицы и ее производительных сил. Федотов называет теллурический закон также законом родовой жизни (наст, изд., с. 75) или натуралистически-родовым, натуралистическим, родовым законом (наст, изд., с. 118).

[19] По разъяснению Бессонова, «корчевники» — это корчемники, то есть содержатели корчем (Бес. КП, II, 5, с. 180).

[20] Источник цитаты у Федотова указан неверно, обнаружить его нам не удалось.

[21] Ср.: Успенский Н.Д. Спасающие и освящающие действия Божий..., с. 203.

[22] По разъяснению Бессонова, «тимьян» обозначает фимиам.

[23] Евхаристия (греч. «благодарение») — причащение, таинство, при совершении которого верующие приобщаются к плоти и крови Христовым под видом хлеба и вина. Согласно Евангелию, таинство Евхаристии установил сам Иисус Христос на Тайной вечери. «Верующий, причащаясь тела и крови Христовой, теснейшим образом соединяется с Иисусом Христом и в нем становится причастным вечной жизни» (Городцев П. Очерки..., с. 159). Евхаристия составляет главную часть православного общественного богослужения — божественной литургии, которая также может именоваться Евхаристией. Во время литургии не только «совершается освящение св. даров, но и воспроизводится все таинство боговоплощения, от Вифлеемской пещеры до Елеонской горы, от Рождества Христова до Его Вознесения» (Булгаков С. Православие. Очерки учения православной церкви. Париж, 1962, с. 286).

[24] Исправлено, у Федотова: сокрытой.

[25] С религиозной точки зрения «покаяние есть Таинство, в котором согрешивший после крещения христианин исповедует грехи свои и, при видимом прощении от священника, невидимо разрешается от грехов Самим Иисусом Христом» (Городцев П. Очерки..., с. 167). По свидетельству евангелистов, это таинство установил Иисус Христос (Мф. 18, 18; Ио. 20, 22—23).

[26] В источнике: «...Пред всеми иереи со июдеи... ».

[27] О понятии «Святая Русь» см. в следующих работах А.В. Карташева: Судьба «Св. Руси» // Православная мысль, 1928, вып. I; Русское христианство // Путь, 1936, № 51, с. 19—31; Воссоздание Св. Руси. Париж, 1956.

[28] Блаженный Иероним (ок. 330—419) — один из великих учителей западной церкви, автор латинского перевода Библии и около 180 сочинений. Провел пять лет в Халкидской пустыне, центре сирийского подвижничества.

[29] Молитвослов — одна из богослужебных книг, относится к частному богослужению и содержит главным образом извлечения из книг, употребляемых при общественном богослужении.

[30] «Для всех православных христиан существует частное молитвенное правило, состоящее из псалмов и разных молитв... Однако самое важное в молитвенном делании, сердце молитвы, составляет так называемая Иисусова молитва: „Господи Иисусе Сыне Божий, помилуй меня грешного”. Эта молитва, повторяемая десятки, сотни раз и даже без счета, входит как необходимый элемент во всякое монашеское правило, ею по нужде могут заменяться и богослужение, и всякое другое молитвенное правило... При этом сила этой молитвы состоит не в особом ее содержании, которое просто и ясно (молитва мытаря), но в самом сладчайшем. Имени Иисусовом. По свидетельству молитв подвижников, это Имя имеет в себе силу присутствия Божия. Им Бог не только призывается, но Он уже присутствует в этом призывании...» (Булгаков С. Православие..., с. 312—314). См. подробнее: Орлов А.С. Иисусова молитва на Руси в XVI веке. СПб., 1914.

[31] Четии-Минеи (буквально «ежемесячные чтения») — сборники, в которых в календарном порядке приводятся жития святых, поучения и другие произведения церковно-исторической и духовно-учительной литературы. Федотов имеет в виду минейную, более подробную форму житий в отличие от краткой, проложной формы.

[32] Б.М. Соколов посвятил духовным стихам о Егории специальное исследование, которое до настоящего времени остается неопубликованным. Федотов мог знать о содержании этой работы непосредственно от Б.М. Соколова, с которым в начале 1920-х гг. они совместно преподавали в Саратовском университете, а также из статьи Б.М. Соколова в «Литературной энциклопедии»: «Известны два сюжета об этом „святом воине”, получившем в обработке духовных стихов довольно много общих черт с образом былинного богатыря; один, так называемый духовный стих большой об Егории, говорит о муках, которым подверг его злой царь Деклианище, и о чудесном выходе Егория из глубокого погреба и поездке его по „святой Руси” с книгой Евангелия в руках, с целью устроения Руси и утверждения в ней „святой веры”. Если сюжет мучений Егория целиком восходит к апокрифу на эту же тему, то всю вторую часть о подвигах Егория на Руси мы склонны объяснить как некогда самостоятельно существовавшую песню-былину о насаждении на Руси православия великим князем Георгием-Ярославом, сыном Владимира» (Соколов Б. Духовные стихи // Литературная энциклопедия. М., 1930, т. 3, стлб. 610).

[33] Обряд «шествия на осляти» совершался в Москве в Вербное воскресенье. «В этом обряде патриарх ехал на коне, которого вел под уздцы царь, его встречали отроки, которые постилали по пути его одежды, бросали ветви и пели: „Благословен грядый во имя Господне, осанна в вышних” и проч. ... Во время шествия на осляти патриарх мистически олицетворял Христа, входящего в Иерусалим, и воспринимался как живая Его икона» (Живов В.М., Успенский Б.А. Царь и Бог. Семиотические аспекты сакрализации монарха в России // Языки культуры и проблемы переводимости. М., 1987, с. 109—110).

[34] Tertium comparationis (лат.) — третье в сравнении, то есть то общее двух сравниваемых предметов, которое служит основанием для сравнения.

[35] Согласно христианскому преданию, Мария Египетская (V в.) 17 лет была блудницей в Александрии, однако после раскаялась и удалилась в пустыню, где вела аскетический образ жизни. В западной традиции отдельные мотивы этой легенды были перенесены на Марию Магдалину, евангельскую последовательницу Христа, которая тоже начала изображаться как кающаяся блудница.

[36] Прегнантный (франц. pregnant) — богатый, содержательный.

[37] По-видимому, имеется в виду пословица «терпенье и труд все перетрут».

[38] Здесь можно видеть внутреннюю полемику с Н.К. Никольским (см.: Никольский Н.К. О древнерусском христианстве // Русская мысль, 1913, кн. 4, 2-я паг., с. 1—23).

[39] Об автобиографической подоплеке этих наблюдений свидетельствует дневниковая запись Федотова от 3 июля 1935 г.: «Сегодня кончил корректуру „Духовных стихов”. У народа тот же Христос, которого я знал в детстве. Я не выдумал Его. Он дан мне всей православной средой, в которой я жил (не матерью): иконой, лубочными картинками Страшного Суда, литургикой, сыростью и холодом воронежских церквей (страшный Онуфрий). Из Евангелия доходило только то, что шло в согласии с этим церковным миром (Страшный Суд, горе всем) » (приведено во вступительной статье Е. Федотовой в кн.: Фед. ЛР, с. I—II).

^
Poetica

2005. Ссылка на сетевое издание желательна.
Алмазное сверление с компанией ГДС-1 и иные работы (монтаж, демонтаж).
Используются технологии uCoz